– Я отплачу, – прошептал женский голос. Это был мягкий и чувственный голос, но он был ужасен. Он был безумен.
– Замечательно, сука, – сказал Норман во сне. – Ты пытаешься мне отплатить, а я тебя так изукрашу, что свои не узнают.
Она закричала, и этот крик, казалось, проникал прямо в мозг, минуя уши. И Норман почувствовал, как она подходит к нему. Он глубоко вдохнул и выдохнул сигаретный дым. Женщина исчезла. Норман чувствовал, как она уходила. Потом какое-то время была только тьма. И он был в самом центре этой слепящей тьмы, он парил в ней, спокойный и даже умиротворенный, потому что его уже не беспокоили мутные страхи и исступления желания, которые донимали его наяву.
Он проснулся в десять минут одиннадцатого, в пятницу утром. Отвел глаза от часов на тумбочке у кровати и посмотрел в потолок, почти ожидая увидеть там призрачные фигуры, движущиеся в клубах табачного дыма. Но, разумеется, там никаких фигур не было, впрочем, и дыма не было тоже – только застарелый запах «Пэлл-Мэлла», in hoc signo vinces[28]. А в пропитанной потом кровати, которая пахла табаком и перегаром, лежал он сам – детектив Норман Дэниэльс. Во рту был противный привкус, как будто он всю ночь лизал свежевычищенный ботинок, а правая рука болела, как черт знает что. Он разжал кулак и увидел свежий волдырь в центре ладони. Норман долго смотрел на него. За окном суетились голуби. В конце концов он вспомнил, как прижигал себя сигаретой, и кивнул. Он сделал это, потому что не смог разглядеть Рози, как ни старался… а потом, как бы в качестве компенсации, ему всю ночь снились сумасшедшие сны про нее.
Он надавил двумя пальцами на волдырь и сжимал, пока тот не лопнул. Потом он вытер руку о простыню, наслаждаясь волнами жгучей боли. Он лежал и смотрел на свою руку – смотрел чуть ли не с трепетом – минуту или около того. Потом он полез под кровать за сумкой. Там на дне была баночка из-под «Сакретс», а в ней лежало с десяток разных таблеток. Среди них были и стимуляторы, но в основном это были успокоительные пилюли. Как правило, по утрам, даже с большой похмелюги, Норман вставал и без фармакологической помощи. Его проблема была в другом – чтобы потом, уже вечером, лечь и заснуть.
Он запил перкодан глотком виски, потом снова лег. Он лежал, и смотрел в потолок, и снова курил одну за одной, кидая окурки в уже переполненную пепельницу.
На этот раз он думал не о Рози. То есть и о Рози тоже, но все-таки не совсем о ней. Сейчас он думал о пикнике, который затеяли ее новые подружки. Вчера он специально съездил в Эттингерс-Пьер, и то, что он там увидел, его не вдохновило. Это был большой парк – смесь пляжа, площадки для пикника и парка развлечений, – и Норман понятия не имел, как ему разыскать ее на таком необозримом пространстве. Если бы у него были люди – скажем, шестеро, ну или хотя бы четверо (при условии, что эти четверо знают, что делают), – все было бы по-другому. Но он был один. К парку вели три дороги, и это если отбросить тот вариант, что она приплывет на лодке, и проследить за всеми тремя одновременно было просто физически невозможно. Это означало, что придется работать в толпе, а работать в толпе – это смерти подобно. Было бы замечательно, если бы никто, кроме Розы, не знал о нем, но, как говорится, если бы да кабы… Он был вынужден признать, что его будут искать. Наверняка они уже получили по факсу его фотографию от одной из этих бесчисленных групп бесноватых баб из его города. Они, бабы, все заодно.