Наконец все три машины остановились поддеревьями. Когда мы вылезли, мирная тишина леса показалась мне неестественной после беготни по крышам, стрельбы и погони.
— И снова привет, — сказал Эйч, подходя к горчичному пикапу. — Большое спасибо за спасение.
— Большое пожалуйста, — улыбнулся Мигель. Ястреб и Пустельга все еще нервно озирались по сторонам, словно не верили, что опасность действительно миновала.
— Надеюсь, у вас есть стратегический план действий? — сказала я, подходя к пикапу вслед за Эйчем.
— Ну, в общем, вы не обязаны следовать нашему плану лишь потому, что мы вытащили вас через окно на крышу книжного магазина, — рассмеялся Ястреб.
— Мы вытащили, — поправила Пустельга. — Пока мы с Мигелем таскали людей из окна, ты красовался перед камерами. — Она слегка шлепнула Ястреба крылом по плечу.
Улыбка на физиономии Ястреба стала еще шире.
— Да брось ты, Пустельга, я сделал всю самую тяжелую работу…
— Э-э-э… а можно спросить, — вмешался Эйч в их препирательства, — что это за фокус с птичьими именами?
— Ну, это как бы символ, — сказал Ястреб. Мне показалось, что он слегка смутился. — Прошлой ночью мы решили взять новые имена в ознаменование начала новой жизни и все такое.
— А некоторым из нас к тому же не нравились их человеческие имена, — вставила Пустельга.
Крылья Эйча трепетали от восторга.
— Класс! А можно мы тоже возьмем себе новые имена?
Троица наших спасителей расхохоталась.
— Конечно, — всплеснула руками Пустельга. — Эйч — это твое настоящее имя или…
— Нет, прозвище, — быстро ответил Эйч. — Но носить имя птицы намного лучше!
— И какое имя ты выберешь? — спросил Мигель.
Эйч ответил не задумываясь:
— Сокол!
— Уверен? — Удивившись скорости ответа, Пустельга вскинула брови.
— Абсолютно.
— Я вот все еще думаю, какое имя взять, — добавил Мигель.
Эйч сложил руки на груди и гордо вскинул подбородок.
— Сокол — это мое имя. Я хочу взять именно его.
— По-моему, тебе подходит, — улыбнулась Пустельга. — Сокол.
— А что насчет тебя, Туи? — спросил Ястреб.
— Мое имя и есть название птицы. Так уж вышло, чувак. Случайно, — заверила я Ястреба. — Это певчая птица. Обитает в Новой Зеландии.
Но я, конечно же, не сказала ему, что так звали мою бабушку. Я ни за что на свете не поменяла бы это имя ни на какое другое. Оно было частью моего существа, моей «вакапапа»[12]. Имя — это то, что осталось со мной, то немногое, что еще связывало меня с домом. Второй такой вещью был «поунэму»[13] — медальон из нефрита, который висел у меня на шее. Он также принадлежал моей бабушке. Я коснулась его рукой. Бабушкин медальон я тоже никогда и ни за что не отдам.
— Так что, друзья, идея, конечно, отличная, но мне нет нужды менять имя.
— Ну ты нас всех обошла, — рассмеялся Сокол. Я улыбнулась в ответ. Сокол — имя очень ему шло. И он это знал. Даже обычно агрессивное выражение на лице моего друга как будто сменилось на более миролюбивое. Теперь, когда у него есть новое имя, никто больше не станет докучать ему вопросами, что означает прозвище Эйч.
Чувствуя, что все внимание обращено на меня, я кивнула в сторону Рэйвен[14].
— Я не одна такая, — заметила я.
Теперь все взгляды обратились к Рэйвен. Она сделалась пунцовой от смущения и опустила глаза.
— Она сама выбрала себе это имя, — после неловкой паузы сказал Маркус.
— До рождения крыльев или после? — мягко спросил Мигель.
Рэйвен беспокойно переступила с ноги на ногу, но глаз не подняла.
— После, — ответил за нее Маркус.
— О'кей, не будем смущать Рэйвен, — миролюбиво сказал Ястреб. — Хотя мы не кусаемся, Рэйв, честное слово.
Услышав свое имя в уменьшительной форме, Рэйвен вскинула глаза на Ястреба, словно была не совсем уверена, что он обращается именно к ней. На лице Маркуса тоже промелькнуло вопросительное выражение, впрочем, тут же сменившееся обычной невозмутимостью.
— А ты, Маркус, — терпеливо спросила Пустельга, — ты хотел бы взять себе имя птицы?
На лбу Маркуса снова появились морщинки, ему потребовалось некоторое время, чтобы ответить.
— Я подумаю.
Мы все уставились на Маркуса, не понимая, как нам дальше разговаривать с этим высоким парнем, кажущимся стеснительным и неуклюжим. И тут он словно внезапно вспомнил нечто чрезвычайно важное.
— Английский немного труден для меня, — словно бы с надеждой произнес Маркус.
О! Все вздохнули с облегчением. Это многое объясняло в странном поведении Маркуса и Рэйвен.