— Гора Венус…
Навстречу комиссии ползла девчонка, волосы торчат во все стороны, одежда сорвана, и кричала:
— Розовый слон! Розовый слон во, всей комнате!
— Проверка квартиры! Все остаются на месте! — скомандовал Липлант.
Бертул первым нарушил приказ, подошел к комиссии и приветливо протянул руку:
— Добрый вечер, будьте гостями…
Тут пахло очень аморальной жизнью, и Липлант не желал обмениваться рукопожатием:
— Гражданин Сунеп, почему эта девушка раздета?
Теперь стало ясно всем и даже Байбе, что она ошиблась и вместо розового слона вошел милиционер. Что делают за границей, если на конференцию наркоманов нагрянет полиция? Удирают.
Байба поднялась, схватила рубашки и, пошатываясь, пошла за декорации, где Броня искал жирафу. Занавески теперь оказались очень кстати: Липлант не заметил, что оба Биннии вышли, как пришли, — через окно.
Шпоре увидела Азанду в красивых шортах, сидящую в коляске прижавшись к Нарбуту. Главное гнездо разврата — это коляска, решила Шпоре. Возбужденно сверля блестящими глазами этих уличенных в разврате, она воскликнула:
— Матуле! Азанда Матуле в аморальном виде сидит рядом… с мужчиной!
— Ну, ты попала в точку: да, сижу! — Азанда еще не понимала серьезности положения, только чувствовала, что в черных шортах и в котелке она хорошо выглядит.
Нарбут сообразил, что необходимо произвести маневр отступления, и воспользовался своими познаниями по части местонахождения выключателя.
— Итак, гражданин Сунеп… — повторил Липлант.
В это время погас свет.
— Гражданин Сунеп, включите свет!
— Пропал выключатель! Кто взял выключатель, товарищи, кто взял выключатель? — спрашивал Сунеп.
Забренчал школьный звонок, и в ночных сумерках началось переселение народов. Наконец Мараускис зажег спичку — и Бертул нашел свой выключатель. С колеса пряхи полился желтоватый свет. Свернутые клубком матрасы прикрыты одеялами, чурбаки из-под экспонатов разбросаны, как на дровяном складе, где подгулявшие пильщики побросали и пустые бутылки. Декоративные занавески были сорваны, и взору открылось распахнутое окно: в нем торчали два конца прислоненной с улицы лестницы.
— Они вылезли в окно! — в один голос крикнула комиссия.
— Разве тут кто-нибудь был? — дивился Бертул.
— Вы что тут делаете? — Теперь все заметили Кипена, рубашка которого была такой же белой, как и его загипсованная нога. На Кипена нельзя было кричать, потому что он — гордость Бирзгале.
— Я… искал резервные части для мотоцикла, — ответил Кипен, держа костыли под мышкой.
В глазах Шпоре мотогонки были хулиганством низшей степени.
— В вашем больничном листе, должно быть, записан "домашний режим"?
— Так точно…
— Значит, нарушение режима. Пьянка. Я поинтере-суюсь на месте вашей работы, подлежит ли оплате такой бюллетень.
— Если у меня не будет денег, я не смогу участвовать в соревнованиях, — ответил угрозой Кипен.
Мужчинам такая мера наказания показалась слишком суровой. Мараускис почесал лысеющую макушку.
— Мне кажется, что он шел… в поликлинику… подправить гипс и по дороге зашел передохнуть.
— Только и всего! — И Кипен исчез на лестнице.
Оказалось, что еще один наркоман, погрузившись в транс, не смог убежать.
— Женская нога! — воскликнул Липлант, заметив черную голяшку Ванды. — Вылезайте!
Нога и не шелохнулась. Пришлось толкать коляску, она заехала в салат, и теперь можно было подойти к жертве разгула, которая лежала, выкинув руки вперед. Шпоре стала прощупывать пульс:
— Живая!
Ванда приоткрыла глаза, увидела яркую эмблему на фуражке Липланта и испугалась:
— В окно… я не лазила, потому что мы… на пятом этаже.
— Бессвязная речь. Средняя степень опьянения: Вставайте и пойдемте с нами в штаб для выяснения личности! — обратился Липлант, он надеялся от Ванды узнать подробности попойки.
Ванда подошла к окну и увидела, что находится всего лишь на втором этаже:
— Зачем же вы обманывали! Я давно была бы дома.
Все покинули помещение по официальной лестнице. На свежем воздухе Ванда пришла в себя:
— Я пошла домой.
Вместе с Вандой исчез бы единственный свидетель обвинения. Шпоре взяла ее под руку:
— Нет, сначала зайдемте к нам! Прошу вас.
— Не трогай! Орать буду! — закричала Ванда.
Комиссия струхнула. Силой нельзя было вести, потому что, в конце концов, — до чего ж несовершенен закон — за то, что пьяная девица спит в чужой квартире под рессорной коляской, с голыми ляжками, а рядом с ней не обнаружен мужчина, нельзя применять к ней даже административные санкции.
…— Юридически я чист, — сказал Бертул, пробудившись в понедельник и как следует умывшись.
— Не надо было приглашать Бинниев. Они же как… поросята, с ногами в корыто, — сердился Алнис, таская ведра с водой вверх и вниз и с досадой соскабливая с пола присохшую закуску. Особенно обидно было то, что сегодня впервые у дверей отсутствовало козье молоко.
— Допустим… но зато они выдумали розового слона. Пол отмоем, но Анни еще вчера надо было вернуть деньги… — вздохнул Бертул.
Выпив у киоска бутылку пива, с послепраздничным выражением на лице он открыл двери дирекции дома культуры. Там уже находились трое мужчин: Касперьюст при своем модном галстуке, Бока и инспектор из районного отдела культуры, который недавно обмолвился о вакантном месте заведующего отделом. Жалоба о "Варфоломеевской ночи" 1 еще не могла дойти до района. Неужели подошла долгожданная минута повышения Касперьюста? Бертул сердечно заглянул инспектору в глаза, но тот поднял обе руки, будто он опять дирижировал духовым оркестром, и пошел в атаку на Бертула:
— Товарищ Сунеп! Вы занимаетесь… клеветой. По-другому это не сформулируешь. За последние недели в отдел культуры" и в редакцию газеты поступило одиннадцать писем! И во всех письмах товарища Касперьюста, как бы это сформулировать… бесчеловечно восхваляют. За внедрение новых традиций, за песенные поздравления именинника в день его рождения, за экспериментальные вечера отдыха, за биологические занятия, то есть систематизацию собачьих голосов, за создание галереи художественных портретов передовиков и так далее и тому подобное. Это настораживало, потому что подобных прецедентов в культурной жизни республики нет и не было. И во всех письмах примерно один вывод: "Тов. Касперьюст способен занять более ответственный пост, даже стать заведующим отделом культуры, ибо он подготовил достойную себе замену". Проделав графологический и текстологический анализ, мы пришли к заключению, что эти восхваляющие письма дутого характера с клеветнической целью писали вы!
Касперьюст вскочил с директорского кресла:
— Как-то так… исключительно — он хотел меня выжить, чтобы меня перевели на высокое место, а у меня здесь дом и сад!
— И цветная капуста, как ни у кого… — вздохнул Бертул.
Попался, да из-за чего? Перестарался! Редкостное несчастье.
— В письме в качестве положительного примера вы привели также и осуждение, вернее, оправдание товарищеским судом бирзгальского крупнейшего мелкого вора Магкуса Шепского. Товарищ Сунеп, вы щуку в назидание потомству выпустили в воду.
— О вашем определении "крупнейший мелкий вор", высказанном в присутствии свидетелей, я любезно извещу товарища Шепского. Его юрисконсульт, возможно, посоветует ему возбудить дело о лишении чести человека, — заметил Бертул.
— Я… мне так пояснил товарищ Касперьюст, — растерялся инспектор.
— Я… как-то так… исключительно, все бабы говорят, — пробормотал Касперьюст.
Сдаваться совсем без борьбы было бы не по-мужски. Бертул вынул из роскошного опоясанного ремнями портфеля, о каком Касперьюст и мечтать не мог, папку, достойную министра иностранных дел.
— Ладно, надеюсь, что Шепский воздержится от подачи заявления в суд. У меня тут планы… Когда участники самодеятельности вернутся с жатвы… танцевальный кружок для среднего поколения, курсы сексологии, день первой зарплаты, когда под наблюдением старших молодые не напиваются… И я хотел бы организовать Народный театр. Тогда Бирзгале будет походить по крайней мере на Алуксне и Смилтене, у которых такие театры уже имеются.