Комната Даниеля была в конце коридора, к ней вело несколько ступенек. Большое помещение с таким низким потолком, что можно было достать до него рукой; над белой штукатуркой стен скрещивались балки. Полки с книгами. Большой старый деревенский стол перед окном, выходящим на поля. На первом плане рапсовое поле, ярко-желтое под ярко-голубым небом, а за ним открывался широкий горизонт. Продавленное кресло. Кровать из красного дерева, такого темного, что оно казалось черным, ночной столик в виде колонны, тоже из красного дерева с черной мраморной доской и местом для ночного горшка. Пол был сделан из толстых досок, плохо пригнанных и посеревших от времени. В комнате стоял сильный аромат красных, нагретых солнцем роз, расставленных повсюду: в белых фаянсовых кувшинах, больших и маленьких, прямых с острым носиком и пузатых, широкогубых. В углу комнаты – перила вокруг отверстия в полу, отсюда винтовая лестница вела в кухню. Такова была комната Даниеля. Таков был дом, где он родился. Необходимо, чтобы Дом понравился Мартине.
Она подошла к окну, вернее к слуховому окну, выходившему во двор. Собаки и кошки спали, им не мешали ни куры, ни мухи, ни солнце, заглядывавшее во все углы, так и не сумевшее осушить оставшуюся от последнего дождя лужу, в которой барахтались утки. Белокурый работник со страшным шумом выводил из-под навеса грузовик.
– Представляю себе эту ферму отремонтированной, со всеми удобствами… – сказала Мартина задумчиво. Она отвернулась от окна и подошла к Даниелю близко, совсем близко.
– Нравится тебе мой дом, Мартина? – спросил он растроганно.
– Ты мне нравишься.
Он немного отодвинулся.
– А мне не нравятся твои фермы со всеми удобствами…
Что же, дело ясное: Мартине не понравился дом его детства. Он не разделит с ней своего прошлого. Прошлое – непередаваемо, как сон. Ей не нравился дом его детства, она его с трудом прощала ему. Такой прекрасный дом! Но ей то нравятся фермы со всеми удобствами, как на блестящих и глянцевых страницах журнала «Французский дом». Что ж, тем хуже!
– А где здесь моются? – спросила Мартина, глядясь в маленькое зеркальце на стене.
– В кухне, милая, над раковиной, у нас ванной нет. Понимаешь, отцу на комфорт наплевать. Для роз есть водокачка, и для их поливки воды сколько угодно, а мы дома всегда пользовались водой из колодца, и если сейчас есть насос, так только потому, что Доминика, вернувшись сюда после смерти мужа, пригрозила, что будет отдавать белье в прачечную. Неслыханный для семейства Донелей скандал! Отсылать из дома свое грязное белье, стирать его где-то на людях! Тогда отец сдался и поставил насос.
– Он у тебя скупой… – Мартина открыла свой чемодан.
– Да нет! Он вовсе не скупой! И уж, во всяком случае, не по отношению к розам. Но звонить по телефону из-за проклятого насоса, терпеть в доме рабочих – это его раздражает. Вместо центрального отопления для нас он предпочитает поставить климатическую установку для сохранения выкопанных из грунта роз. Скупой! Мне обидно, что ты можешь считать моего отца скупым. Я уверен, что он и представления не имеет, сколько у него денег. Да и никто этого не знает! Не говоря уже о превратностях профессии, в которой все зависит от настроения всевышнего.
– Это что-то уж очень сложно!… – Мартина держала перекинутые на руку юбки, вынутые из чемодана, и оглядывала комнату. – Куда бы их повесить? Все гораздо проще – обыкновенная скупость! Но как бы там ни было, а жратва тут безукоризненна! У твоей сестры есть любовник?
Даниель глядел, как Мартина надевает платья на плечики, которые она привезла с собой, и развешивает их на гвозди, вбитые в стену. Ящики пузатого комода были открыты, она раскладывала в них какие-то прозрачные красивые вещи.
– Нет, насколько мне известно, у моей сестры нет любовника, – сказал он рассеянно. – Она всегда молчит и думает неизвестно о чем. Иногда я говорю себе: а может быть, вся ее таинственность – просто глупость? Ты видишь, я все тебе говорю, Мартина, я тебе выдал даже свою сестру, старшую сестру, которую я люблю… Ты не устала, милая? Устала? Может быть, приляжем отдохнуть?…
Отдых затянулся. Остальную часть дня они провели в постели. Никто их не тревожил, а за окном раскинулась золотая пустыня рапса, небо, необъятный горизонт… Им захотелось пить, Даниель спустился в кухню и вернулся с запотевшей бутылкой холодного красного вина, бисквитами, фруктами. Вечером они прошли через пустовавший этаж, спустились по каменной лестнице в переднюю и вышли на гудронированную дорогу. Ночь благоухала, было необыкновенно хорошо, ни ветерка; неподвижный, но свежий воздух был чист, как прикосновение ребенка. Когда они возвращались, ферма издали показалась Мартине очень большой, совсем средневековая крепость со стенами и башнями.
– Будто необитаемый замок, – прошептала она с уважением, – нигде нет света…
– Все спят. Здесь встают с восходом солнца.
Дверь, выходящая на дорогу, была не заперта. Они поднялись по лестнице, стараясь не шуметь, хотя никто и не жил в этом крыле здания, прошли по коридору и легли в постель.
XIII. Пыль под ногами стража роз
Параллельные ряды роз уходили вдаль, розы были в полном цвету, чередовались красные, розовые, желтые ряды. Те розы, что отцвели и, открывшись, обмякли, обнажали тычинки, беспорядочно спутались и обесцветились: красные стали лиловатыми, желтые и белые как бы загрязнились, края лепестков подсохли. Мартина подумала, что розарий – вещь небезукоризненная.
– Вот здесь, – сказал мсье Донель, – дедушка посадил свои первые розы, отсюда все и началось. Со времен волхвов и розы и мы сами – все стало сложнее. Из-за культуры… Прекрасные самородки, вроде тебя, Мартина, встречаются редко. Но вернемся к розам. Вдруг роза волхвов, наша роза Франции, галльская роза стала махровой. Самопроизвольно! Ты видишь, Мартина, это случается и с цветами. Тогда ее начали культивировать, как говорят, совершенствовать. Почему усложнение считается усовершенствованием? Что касается меня, то с эстетической точки зрения я предпочитаю розу не махровую, а только с пятью лепестками.
– Ты пресыщен и стал снобом, отец! – Даниель громко расхохотался.
– Что же, может быть… Из дикой розы греки вывели «столепестковую». Она изображена на картине, что висит на стене в твоей комнате – ведь теперь комната Даниеля – твоя комната. Но так как это акварель Редутэ,[8] то она больше имеет отношение к живописи начала XIX века, чем к природе. Редутэ, можно сказать, одел ее в платье с оборками, и теперь трудно себе представить, что от роду ей несколько сот лет и что она пришла к нам издалека.
– Отец, жарко… – сказал Даниель, которому показалось, что Мартине скучно.
– Ну-ну… Я просто напомнил, что дед посадил здесь первые розы. Если вы находите, что слишком жарко, вернемся домой.
8
Редутэ, Пьер-Жозеф (1759—1840) – знаменитый французский акварелист. Среди его произведений наиболее известна «Монография роз».