Поздно, поздно думать! Надо действовать дальше.
Я чуть не прохожу нужную вывеску. Сверяюсь с адресом, еще раз прислушиваюсь – подозрительно тихо для типографии, даже самой маленькой, где всего-то и обитают хозяин и печатник на побегушках. Открываю дверь, вхожу и тут же думаю, что попал куда-то не туда: слишком пахнет модными духами – едкими, наверное французскими, всё там, говорят, делают на славу, чтобы заглушить уличную вонь, – стены светло-серые, цвета бесполезного алхимического месива, и табличка с надписью, непонятно зачем нужная: «Храм уединенного размышления». Девиз или глупость хозяина?
Тут и вправду не работает ничто и никто, не снуют подмастерья, не щелкают литеры, не пыхтит пресс, а он, хозяин, – трудно не догадаться – в полумертвой типографской тишине, особенно пугающей, встречает меня сразу же, раскидывает руки словно для объятий. Но шагать ему навстречу мне не хочется. Таких, как он, в Венеции много: черты лица приятные, но слишком сахарные, всякий жест – заискивающий, располагающий к знакомству. Он – белокурый, с голубыми глазами – заманчиво улыбается мне.
– Ну и что же вы стоите! – я слышу не с первого раза. Как только отвожу взгляд от лица, тут же словно забываю его. Кто-то другой, вероятно, обозвал бы хозяина духом, но мои мысли направлены в иную сторону: может, свет пронизывает его иначе, может, здесь теряют власть известные науке законы? – И бросьте уже эту корзину! Вы присаживайтесь-присаживайтесь, погодите, сейчас я попрошу слугу принести вина, вы же не откажетесь? И он принесет его, – хозяин повышает голос, – если не захочет провести остаток дней на улице!
В глубине типографии – там так же тихо – кто-то вздыхает, кряхтит.
Хозяин поправляет жилет, рубашку, присаживается перед столиком, стоящим посреди типографии, – такие обычно держат в кабинетах, специально для визитеров. Я незаметно провожу рукой по ближайшему уголку пресса – не показалось: пыль, всюду пыль, ею полон воздух. Все здесь замерло. Точно ли я попал туда? Точно ли старый Исфахнян… Нет, он никогда не ошибается. У меня ведь три адреса. Кто решил, что получится с первой попытки?
Ясно кто – я.
– И какими же судьбами вас занесло ко мне? – Хозяин улыбается. Я сажусь напротив. Замечаю, что рубашка у него белоснежная, но мятая. – Так редко дождешься компании! Тем более столь юной!
– За тем же, зачем к вам приходят все остальные. – Я еле сдерживаюсь, чтобы не сказать «приходили». – Заказать книгу. Если уличным проходимцам можно печатать прибаутки и анекдоты, то почему мне – нельзя?
– Ах, вы меня не так поняли, я совсем-совсем не хотел вас обидеть! – Хозяин взмахивает рукой, словно отгоняя насекомых. Чихает – видимо, пыль попала в нос. – Книги, книги, да… Прелестно, что они стали модными, как бы радовался мой отец! Но книги для меня дела давно минувших дней. Хотя, знаете, когда-то я издавал такие прекрасные in octavo[13], попрекраснее томиков Петрарки, да-да… сейчас-сейчас, у меня где-то рядом, покажу!
Я не успеваю отговорить его. Он вскакивает, прячется в темноте типографии, шуршит, явно роясь по сундукам и ящикам, наконец возвращается: лицо еще более сахарное, улыбка – медовая; в руках – небольшая книжица в красном переплете, с золотыми витыми буквами.
– Вот, – протягивает он ее мне. – Не бойтесь, листайте. Храню как память. Напечатал десять таких… – Он вдруг замолкает.
Понятно – ждет, когда я полистаю. Я открываю книжицу и скольжу глазами по стихотворным строкам; не нужно вчитываться, чтобы понять – посредственность, хотя такой мне мнится любая поэзия, путающая умы, наводящая на неверные мысли.
– Ну как? – спрашивает он, сложив руки на коленях и подавшись чуть вперед. – Вам нравится?