Да, есть вещи более важные… например, этот непрекращающийся стук.
Только один человек может так настойчиво беспокоить ночью.
Лишь бы странник Валентин в своей вековой мудрости – пусть и выглядит всего на десяток лет старше меня! – додумался не открывать!
Я быстро приглаживаю волосы, спускаюсь, чуть не падая – слишком спешу, – и киваю Валентину, с непониманием на лице застывшему у входа. Догадавшись обо всем, видимо, по одному моему кивку и возбужденном виду, Валентин делает шаг в сторону. Cтук не прекращается. Я глубоко вдыхаю. Поправляю рубашку, щелкаю щеколдой, открываю дверь. Стараюсь не выдать волнения, но голос подводит, язык не слушается.
– Что вам угодно? – фраза звучит жалко, падает на порог и растекается.
– Валентино ди Комето? – уточняет хорошо одетый слуга, похожий на хищную птицу: старый, сгорбленный, с косматыми бровями и большими блестящими глазами. И зачем только издевается? Ведь он, этот старый сокол дель Иалда, видел меня десяток раз. – Синьор просил напомнить вам о договоре…
– Он действительно думает, что я мог забыть о таком? – еще одна фраза безжизненно падает на порог, смешивается с предыдущей, воняет неуверенностью.
– …Просил напомнить вам о договоре и передать список всего необходимого для свадьбы, – конечно, он не будет замечать моих ремарок! Тогда я помолчу, пусть и молчание мое, похоже, тоже стухло. Старик вручает мне свернутую в трубку бумагу. – А еще оговоренную сумму, которой должно хватить ровно на все траты, не считая обещанного вами свадебного подарка – не может же он быть куплен на деньги отца невесты? Думаю, ваш гость со мной согласится.
Старик кивает Валентину, стоящему около стола с картами. Что его так привлекает в них?! Валентин кивает в ответ. Старик лукаво улыбается – какая мерзкая, не предвещающая ничего хорошего улыбка! – и вручает мне бархатный мешочек монет. Каков шанс, что утром они обратятся головешками? Об отце моей дорогой Софи ходит много слухов – даже алхимики, притаившиеся в темных уголках Венеции, бояться враждовать с ним; впрочем, они теперь боятся много, их время давно прошло, пусть правду принять они не готовы. Настала эра науки. Как жаль! Она не поможет мне: там, где циркуль бесполезен, приходится вновь полагаться лишь на рецепты лукавого атанора[7].
– Передайте синьору дель Иалду, – говорю зачем-то, – что я готовлю для него нечто особенное!
– Синьор дель Иалд будет рад, если вы как следует приготовите хотя бы нечто обычное, – ответ сухой, безжизненный. Будто тень научилась говорить.
Старик уходит не прощаясь. Я смотрю ему вслед, мерзну, но, сам не понимая почему, не закрываю дверь. За меня это делает странник Валентин. Сует под нос свою тетрадь. Я не хочу читать – но читаю:
– «Все совсем дурно? Не читайте этого списка на ночь. Ведь не уснете».
Валентин прячет тетрадь. Похоже, так говорит: «Хватит на сегодня слов». Пусть вместо них все расскажут сны, если их не одолеет бессонница.
– Можно сказать и так, – мямлю я. В голос не вернулась былая сила. – Доброй ночи. Надеюсь, никто нас больше не побеспокоит.
Я поднимаюсь на второй этаж. Захлопываю книгу Валентина – хватит с меня на сегодня! – но не гашу масляную лампу. Знаю: уже не усну, но отнюдь не из-за списка – свернутый в трубку, он все еще лежит рядом, – а из-за роя мыслей. Их жужжание в голове ничем не приглушить.
Я смотрю в одну точку – перед глазами оживают воспоминания и причудливые образы, так любимые поэтами и архитекторами: русалки и гаргульи, говорящие петухи и кривляющиеся духи, – и думаю. Думаю, прежде всего, о любви. Как так вышло, что из-за нее, спасительной, целебной – все врачи мира уповают на нее, когда ничего более не может помочь, – на мою голову свалилось так много проблем разом?! Я помню отца, сидевшего холодными вечерами с книгой в руках, довольно гладящего себя по большому животу, главной гордости, нажитой, как он говорил, с опытом, и проговаривавшего особенно понравившиеся цитаты вслух. Его мало заботили открытия ученых и философов, не любил он, в отличие от матушки, и причудливых сказок, читал, как настоящий банкир, только о сути и прелести денег. С каждой книгой он общался как с живым человеком – то смеялся, то всплакивал, то хмурился; какие эмоции можно отыскать среди цифр? И такими вечерами отец говорил мне, обложившемуся книгами иного рода: «Зачем тебе все это, сынок? Не будь так твердолоб! Немцы, все до единого, кого я встречал, говорят der geist[8], я же говорю – der liebe[9]! Без нее ничего не получится. Все заржавеет. Остановится. Прежде всего – ты сам». Он повторял это и в другие минуты, но особенно часто – такими беззаботными вечерами или, наоборот, суетными утрами, когда в спешке собирался – камзол сидел впритык, но отца это только радовало, новый покупать не хотел, слишком любил этот, роскошный и пестрый, как, со слов матушки, у райской птицы, – и, запыхавшийся, все же позволял матушке, уже вдоволь посмеявшейся, помочь. А меня всегда поражало, как он, человек денег, человек цепкого ума, человек, в конце концов, переживший чуму, свято верил этой странной формуле der liebe; может, в ней спрятано некое алхимическое иносказание и отцовские деньги на деле просто проекция вселенской мудрости?