МЕЖДУ ТЕМ, СТОИТ ОСУЩЕСТВИТЬ американскую мечту, и она остается при нас, как нарост, как опухоль. Когда я на каблуках, в обтягивающей юбке, с папкой для бумаг впервые пришла в учебный ресторан для детей из малоимущих семей в Ханое, юный официант, обслуживавший мой столик, не понял, почему я обращаюсь к нему на вьетнамском. Сначала я подумала, что он не уловил мой южный акцент. Но в конце он простодушно сказал, что для вьетнамки я слишком толстая.
Я перевела его слова моим боссам, они до сих пор смеются. Позже я поняла, что он имел в виду не мои сорок пять килограммов, а ту самую американскую мечту, уплотнившую, надувшую, утяжелившую меня. Американская мечта придала уверенность моему голосу, решимость — жестам, определенность — желаниям, стремительность — походке, силу — взгляду. Американская мечта заставила поверить, что для меня все достижимо, что я могу перемещаться на автомобиле с водителем и в то же время взвешивать тыквы, привезенные на ржавом велосипеде женщиной, чьи глаза заливает пот; могу танцевать под одну музыку с девицами в баре, которые крутят бедрами и кружат головы мужчинам с бумажниками, тугими от американских долларов; как зарубежный специалист могу жить на большой вилле и отводить босоногих детей в школу, устроенную прямо на тротуаре, на пересечении двух улиц.
Но этот юный официант напомнил мне, что нельзя получить все, что я больше не вправе называть себя вьетнамкой, потому что утратила характе́рную хрупкость, неуверенность, страхи. Упрек его был справедлив.
ТОГДА ЖЕ МОЙ БОСС ВЫРЕЗАЛ ИЗ ОДНОЙ монреальской газеты статью, напоминавшую, что «квебекская нация» — европеоидная и что мои раскосые глаза автоматически относят меня к другой категории, несмотря на то что Квебек подарил мне американскую мечту и тридцать лет был моей колыбелью. Спрашивается — кого любить? Никого или всех подряд? Я решила любить всех, не принадлежа никому. Решила полюбить того месье из Сен-Фелисьена, на английском пригласившего меня танцевать. «Follow the guy»[18], — сказал он. Я также люблю парня на мопеде из Дананга, спросившего, сколько мне платят за эскорт-услуги «белому», моему мужу. А еще часто вспоминаю торговку, продававшую нарезанный соевый сыр по пять центов за штуку: она сидела прямо на земле в неприметном углу ханойского рынка и рассказывала соседкам, что я японка и мой вьетнамский быстро прогрессирует.
Она была права, мне пришлось заново учить родной язык, с которым я слишком рано рассталась. Да и вообще, я пока не овладела им в совершенстве, потому что, когда я родилась, страна была поделена надвое. Я с юга и до возвращения ни разу не слышала речь северян. Так же и северяне до воссоединения не слышали южан. Вьетнам — все равно что Канада: там были свои два одиночества. На севере язык менялся вместе с ситуацией — политической, социальной и экономической, за счет слов, которые нужны, чтобы объяснить, как из ручного пулемета на крыше сбить самолет, а с помощью глутамата натрия быстрее остановить кровь, где можно укрыться, если воют сирены. На юге тем временем язык создавал слова, которые позволяют описать пузырьки кока-колы на языке, назвать шпионов, повстанцев, тех, кто на улицах юга сочувствует коммунистам, или детей, рожденных после ночных разгулов солдат-янки.
ИМЕННО ЯНКИ ПОМОГЛИ МОЕМУ дядюшке Шестому купить пропуска для себя, своей жены, моей тетушки Шестой, и их малютки-дочери на то же судно, что и мы. Родители дядюшки здорово разбогатели, торгуя льдом. Американские солдаты скупали его целыми блоками — метр в длину на двадцать сантиметров в высоту и ширину, — чтобы подкладывать под кровати. Им нужно было охлаждаться, ведь они неделями обливались потом во вьетнамских джунглях. Нужно было человеческое тепло, но не жар собственных тел или тел женщин, которым они платили. Нужен был глоток свежего воздуха, напоминание о Вермонте или Монтане. Нужна была эта прохлада, чтобы на миг забыть, что любой ребенок, подошедший потрогать волосы у них на руках, может сжимать в кулаке гранату. Им нужен был холод против чар этих пухлых губ, нашептывавших им в уши лживые слова любви, изгоняя из слуховых каналов крики их изувеченных товарищей. Нужно было сохранять хладнокровие, когда они уходили от женщин, носивших их детей, и больше не возвращались, даже не называли свою фамилию.
БОЛЬШИНСТВО ДЕТЕЙ ЯНКИ СТАЛИ сиротами, бездомными, изгоями из-за ремесла их матерей, как и их отцов. Они изнанка войны. Через тридцать лет после ухода последнего янки американское государство вернулось во Вьетнам вместо своих солдат, чтобы забрать этих травмированных детей. Им создали новую личность, чтобы не осталось следов запятнанной. У многих из этих детей впервые появился адрес, место жительства, полноценная жизнь. Но не всем удалось свыкнуться с таким богатством.