ГОСПОДИН АН НАУЧИЛ МЕНЯ различать нюансы. Господин Мин привил желание сочинять. Я встретила господина Мина, когда он сидел на банкетке, обтянутой красным дерматином, в китайском ресторане на рю Кот-де-неж, где мой отец работал курьером. Я делала там домашние задания, пока не закончится смена. Господин Мин помечал улицы с односторонним движением, отдельные адреса, нежелательных клиентов. Он готовился стать доставщиком так же серьезно, так же рьяно, так же нервно, как изучал французскую словесность в Сорбонне. Его спасло не провидение, а письмо. За годы в лагере перевоспитания он написал несколько книг, и все — на единственном клочке бумаги, который у него был, одну страницу поверх другой, главу за главой, постоянно обрывая рассказ. Без этого он не услышал бы, как тает снег, вырастают листья, плывут облака. Не увидел бы тупик мысли, оболочку звезды, текстуру запятой. По вечерам он рисовал у себя на кухне древесных уток, дроф, гагар, селезней по палитре, которую выдал ему заказчик, и повторял для меня слова из личного словаря: вербейник, стонать, квадрофония, in extremis[19], саккулина[20], логарифмический, кровотечение… как заклинание, как будто шел к пропасти.
КОГДА ВО ВЬЕТНАМЕ НАСТУПИЛ МИР, или время после войны, все мы спасались по-разному. Мою семью спас Ань Фи.
Ань Фи, подросток-сын подруги моих родителей, нашел пакет с золотыми таалями[21], который однажды ночью мой отец бросил с балкона на четвертом этаже. Днем, накануне той ночи, родители велели мне тянуть за шнурок, протянутый в коридоре, если на этаже вдруг появятся жившие в нашем доме солдаты. Мать с отцом на много часов засели в ванной, где извлекали из-под розовой и черной мозаичной плитки спрятанную там золотую сусаль и бриллианты. Все это они тщательно упаковали в несколько вложенных один в другой пакетов из крафтовой бумаги, после чего выбросили. Как и планировалось, сверток приземлился в развалинах дома бывшего соседа напротив.
В то время детей обязывали сажать деревья в знак благодарности нашему духовному лидеру Хо Ши Мину, а еще они собирали уцелевшие кирпичи на месте разрушенных домов. Так что никто ничего бы не заподозрил, увидев, как я перебираю обломки. Но осторожность была нелишней, потому что дома солдаты следили за дверью — проверяли, кто к нам ходит и куда ходим мы. Зная, что за мной наблюдают, я слишком быстро обошла территорию и не нашла сверток даже со второй попытки. Тогда мои родители попросили, чтобы там прошелся Ань Фи. Обшарив все заново, он ушел с мешком, полным кирпичей.
На следующий день пакет с золотыми таалями был передан моим родителям, а они затем отдали его организаторам нашего бегства по морю. Все таали были на месте. В то турбулентное мирное время голод обычно побеждал рассудок, а неуверенность в завтрашнем дне — мораль, наоборот бывало реже. Ань Фи и его мать оказались исключением. Они стали нашими героями.
ПО ПРАВДЕ СКАЗАТЬ, АНЬ ФИ СТАЛ моим героем задолго до того, как отдал моим родителям два с половиной килограмма золота: когда я приходила к нему в гости, он садился со мной на пороге дома и доставал из-за моего уха конфету, а не тащил играть с другими детьми.
Мое первое самостоятельное путешествие, без родителей, было в Техас: я поехала встретиться с Ань Фи и тоже подарить ему конфету. Мы сидели рядом на полу, прислонившись к его спартанской кровати в университетском кампусе, и я спросила, почему он отдал пакет с золотом моим родителям, хотя его матери-вдове приходилось смешивать рис с ячменем, сорго и кукурузой, чтобы прокормить его и еще трех братьев, к чему был этот героизм. Отвечал он, смеясь и ритмично ударяя по мне подушкой: он хотел, чтобы мои родители смогли купить пропуск на судно, потому что иначе не дразнил бы теперь маленькую девчонку. Он по-прежнему был героем, настоящим героем, потому что не мог им не быть, потому что даже не знал, что он герой, не стремился им стать.
МНЕ ЗАХОТЕЛОСЬ СТАТЬ ТАКИМ героем для девушки, продававшей жареную свинину у стен буддистского храма, напротив нашего офиса. Разговаривала она мало, была поглощена работой — сосредоточенно нарезала мясо ломтиками и рассовывала по десяткам багетов, предварительно на три четверти их разломав. Как только в металлическом ящике, почерневшем от многолетних напластований жира, поджигали угли, разглядеть ее лицо становилось трудно, потому что ее обволакивало и душило, вызывая слезы, облако дыма. Муж ее сестры обслуживал покупателей и мыл посуду в двух чанах с водой прямо у края тротуара, вдоль которого тянулся открытый водосток. Девушке было лет пятнадцать-шестнадцать, и она была потрясающе красива, несмотря на затуманенный взгляд и щеки в саже и пепле.