Вода начала подтекать к самому ложу. Агриппа взял меч, прорыл канавку, и мутный ручеек побежал в другую сторону. Он поплотней закутался в плащ и хотел уснуть, но не мог. Его тревожил Октавиан. Они простились непривычно сухо, и хотя Агриппа радовался, что прощание обошлось без обычных воплей и рыданий, в глубине души был уязвлен.
За эти несколько месяцев разлуки что-то неуловимое изменилось в его друге. Октавиан был по-прежнему тихим, уступчивым, очень внимательным, но начал обижаться на каждый пустяк. Если б он спорил, настаивал на своем или хоть раз сердито крикнул бы в ответ, все было бы легче, но бедняжка только обиженно моргал и жалко улыбался.
И эта безропотная улыбка разрывала Марку Агриппе сердце хуже всяких ссор и криков. Все эти дни он постоянно ловил на себе молящий взгляд замученного зверька. Октавиан верил другу, молил отвести надвигающуюся беду, а что мог сделать Марк Агриппа с такими жалкими корытами? Да еще знал, что сильный флот обоих Египтов с опытными кормчими и могучими кораблями в любую минуту может поддержать Секста Помпея! Марку Антонию ничего не стоит изменить делу триумвиров. Проклятый бабник из-за своей египетской потаскушки готов на всякую подлость. А Лепид — окончательно спившееся ничтожество — с радостью продаст и Октавиана, и Рим за бочку фалернского вина! Союзники становились опасней врагов.
Дождь все лил и лил. Жаровня, принесенная дежурным центурионом, нещадно чадила. Агриппа встал, чтобы приподнять полог палатки и хоть немного выпустить чад, но полог сам метнулся навстречу, и кто-то в сером рабском плаще кинулся ему в ноги, обнял колени, ловил края одежды.
— Возьми меня в море! — Октавиан откинул намокший капюшон. С его волос сбегали струйки и текли по лицу.
Агриппа опустился на ложе в растерянности:
— Ты? Зачем? В такой ливень?
— Возьми меня в море! Почему ты не хочешь? Я же был с тобой в походах. Я ни во что не стану вмешиваться, только возьми меня!
— Нет. — Агриппа вскочил и оттолкнул его. — Добить меня решил? Мало ты меня своими воплями мучил все эти дни! Убирайся!
Октавиан медленно поднялся с колен.
— Я безумец, что унижаюсь там, где могу повелевать! Ты не осмелишься нарушить мой приказ!
— Еще как осмелюсь! — Верхняя губа Агриппы вздернулась в волчьем оскале. — Ты можешь отстранить меня от верховного командования флотом, но пока я наварх[44], никто, слышишь ты, никто не будет мне приказывать! — Он подошел к Октавиану, с силой тряхнул его за плечи и вдруг закричал: — Да ты весь мокрый! Ты ж заболеешь! Скорей скинь все это! — Агриппа заметался по палатке. — Великие боги! Все мои вещи на корабле! Ну вот, хоть в плащ закутайся.
Он быстро раздел своего повелителя и, схватив козью шкуру, на которой спал, стал изо всех сил растирать ему грудь и спину. Потом, закутав в плащ, принялся за ноги.
— Весь как ледышка, а еще геройствуешь!
— Так берешь меня с собой?
— Нет! — Агриппа подошел к пологу палатки и громко свистнул.
На пороге, закутанный в козий плащ мехом наружу, вырос немолодой пицен.
— Так-то, Гамба, твоя центурия охраняет меня! — начал Агриппа. — Пускаете в мою палатку разных незнакомцев!
— Нам показалось... — смущенно осекся Гамба.
— Показалось тебе, показалось, мой добрый Гамба! — Агриппа усмехнулся. — После чарочки горячего вина и не то покажется! Ладно, принеси ему переодеться — тунику, плащ, сапожки, а лучше сразу два плаща. Ступай, Гамба, и пусть моей охране не кажется того, чего нет. Постой, небось в твоей сумке найдутся сухие травки, ну, там, зверобой, мята...
— А как же, Непобедимый! Я — пицен.
— Завари зверобоя и тащи сюда! Все! Ступай!
Не успели часы опустошить свой флакончик, как сухая одежда и чаша с дымящимся отваром зверобоя появились в палатке.
— Пей! — приказал Агриппа. — Все до конца, нечего привередничать! Вот так, а теперь одевайся.
— Так берешь меня в море?
— Нет! Нельзя! Ты пойми, пронюхает Секст, что ты на борту, — все силы кинет взять тебя в плен и свернет твою голову. Всенародно казнит, как узурпатора. Ты сын Цезаря, он — сын Помпея Великого В глазах римлян ваши права равны. А меня обвинят в измене, скажут, что я из честолюбия и зависти погубил тебя, и распнут, как мятежника. Этого хочешь?
— Все равно, я умру от тоски!
— Не умер же за эти месяцы! — Агриппа встал и, собрав мокрое тряпье, выбросил из палатки.
— Если б ты знал, какая это мука — страх за тебя и одиночество среди этих гиен! Телом, кожей чувствую их ненависть, насмешливую, злобную, трусливую. Точно липкая грязь течет по мне, даже мои плечи, руки начинают пахнуть этой подлой ненавистью! А хуже всего — вечный страх за тебя. Я уже по ночам боялся задремать. Лишь закрою глаза — вижу темное море, тонущий корабль, и ты, совсем один, покинутый, преданный всеми, стоишь у сломанной мачты... — Октавиан закрыл лицо руками. — Я больше не могу!
— Гляди мне прямо в глаза и не смей реветь! — Агриппа сел рядом и отвел его руки от лица. — У каждого своя ноша!
— А если нет сил нести эту ношу?
— Тогда ноша насмерть раздавит того, кто должен нести ее, а если царю не хватает сил нести свою ношу, тогда... — Агриппа на миг замолчал и продолжил тише: — Тогда ноша немощного Царя раздавит все его царство, всех, кто верил в него, шел за ним, сражался ради его замыслов. Я тебе говорил — быть царем нелегко!
Октавиан, не отвечая, тихонько теребил козий мех, потом вскинул ресницы:
— Утонешь — я на меч брошусь!
— Если я тонуть начну, Секст сам нырнет на дно, чтоб меня живым вытащить! Я ему живой нужен, а попаду в плен — такой выкуп запросит, что Антоний с Лепидом ахнут, но ты не скупись! Не бойся отдать хоть все провинции, кроме Италии. Буду жив — все верну! Мне нужно время, и рано или поздно, но я прикончу их всех, а не они меня! Не веришь? А я не хвастаю, не набиваю себе цену. Вот слушай. Времена Горациев и Куриациев давно прошли. Теперь исход битвы решает не поединок вождей и даже не храбрость их воинов, а разум полководца и оснащение армии, ну и кораблей, конечно. А я такое придумал, что им вовек не снилось! Ты мои "вороны" видел? Это только начало... Да ты спишь?
— Нет, не сплю.
— Спишь! Ладно, Кукла, спи, а я пойду с моими пиценами потолкую. Без меня они твоя защита и опора. Горец никогда не изменит, это не твои квириты.
X
В остерии было тепло и душно. Выставив часовых, телохранители Марка Агриппы обогревались. Сушили плащи, чинили одежду, рассказывали были и небылицы. Центурион Гамба, посмеиваясь, говорил что-то своему соседу декуриону Церне. До слуха Агриппы донеслось "рыжик". Он поморщился. Римские легионеры привыкли быть непочтительными и распевать непристойные песенки о своих вождях, но для его пицен Октавиан Цезарь должен оставаться божеством, лучезарным и непорочным.
Агриппа подошел к огню и подозвал к себе командиров сотен и декурионов.
— Без меня будете охранять императора! На море вы мне не нужны. — Агриппа помолчал и обвел тяжелым взглядом своих земляков. — Мы все хотим золотого века, сытости, богатства, а что мы для этого делаем? Уже скоро четверть века, как свершилось великое чудо. Молния расколола землю во дворе у Гая Октавия, и крошечный росточек показался из расщелины. Царь Зернышко пророс наконец. Много раз патриции убивали его, затаптывали, запахивали глубоко в землю, да еще в своих подкованных сапогах плясали на его могиле. Но нет-нет да опять воскресал Царь Зернышко, и снова губили его патриции, наши кровопийцы. Ведь кровопийцы? Вот ты, Церна, получил от императора приличное именьице. А раньше что ты имел? Арендовал какой-то клочок, да еще, пока ты воевал, за долги твоя жена и дети батрачили. Правильно я говорю?