Кое — кто фыркнул. Кто то наверху рассмеялся. А беспризорники уже пели:
На этот раз в вагоне откровенно засмеялись. Несколько бородачей, пожилых крестьян и рабочих переглянулись:
— А и то верно…
— Нет, не говори — в царское время водочка лучше была…
А беспризорники продолжали:
Среди пассажиров пронеслись смешки более откровенные. Песенка била не в бровь, а в глаз, и ядовито высмеивала советские «достижения». Слушатели знали, что только такие вот ребята — беспризорники и могут петь эти песенки: что с них возьмешь? Голому терять нечего…
— Эй, Митька? опять раздалось в тишине.
— А?
— А ну — разгадай ка загадку?
— Ну?
— Что такое: сверху перушки, а внизу — страшно.
— Как, как говоришь?
— А вот: сверху перушки, а под низом страшно.
— Гм… Митька с недоумением почесал свои рыжие вихры. Слушатели с любопытством и усмешками переглянулись.
— Ну?…
— А чорт его знает… Постой, постой!.. Ага!.. Это, видать, в Москве: воробей, который на крышу ГПУ сел… Верно?
В вагоне засмеялись.
— Здорово Митька! Ты, видать, здорово вумный… Ягода[38] бы в жисть не догадался… Вот, видать, потому, что он был несообразительный — его и шлепнули. А тебе, Митька, помирать охота?
— Что ты — опупел что ли? За что мне помирать?
— Как так за что? А за Сталина?
— За Сталина… Да ни в жисть!..
— Вот тот то, браток, и есть: За Сталина никто у нас помирать не хотит, а от Сталина — ох, как многие помирают!..
На этот раз никто не засмеялся — шутка была слишком сильной. Но беспризорники не дали времени слушателям для испуга. В молчание вагона ворвались задорные слова:
Митька широко раскрыл рот и выбивал мотив пальцами по зубам. Это на языке беспризорников называлось: быть «зубариком». На фоне этого «аккомпанимента» Ванька «выкомаривал»:
Пассажиры смеялись. А песенка лилась дальше:
И вдруг:
— Ты чего, сучья твоя душа, нарочито сурова прервал песню Митька, нашу родную советскую власть срамишь? А? В ГПУ, что ли, захотелось?
— А что ж ей в зубы глядеть то? — Огрызнулся Ванька. Я с ей в земельной программе не согласен!
— Как, как ты сказал? удивленно переспросил Митька. Да ты сам понимаешь ли слова энти? Сбрендил что ли? Какая же это зе-мель-на-я про-грам-ма?
— А очень даже просто: советская власть меня хотит в землю зарыть, а я ее. Вот и все… Гляди, вот даже собака, и та понимает: Эй, Шарик, дружок мой ненаглядный!..
Желтый хвостик приобрел вращательное движение, и умная мордочка поглядела на хозяина.
Ванька взял у дверей заранее приготовленную палочку.
— Ну, Шарик, ты у нас собачка ученая — политграмоту здорово знаешь. А ну ка, прыгни за Ленина.
Собачка охотно перепрыгнула через протянутую палочку.
— Молодец. Ты, видать, пролетарского звания — не буржуйка. Ну, а теперь — за Крупскую!
Шарик охотно перепрыгнул через выше поднятое препятствие.
— Молодец! Ну, а теперь прыгни, милок, за Сталина.
Палочка была опущена совсем низко. Но, тем не менее, Шарик не прыгал.
— Что ж ты, Шарик?.. Сукин сын. Сигай за Сталина!
Шарик повернулся спиной к палочке. Митька взял его за шею и хвост и повернул мордой к палочке. Но собака вырвалась из рук мальчика и забралась под скамью.
— Ишь ты? сказал, качая головой, Ванька. Это только, видать, стахановцы за Сталина сигают, а простая собачья душа не выносит…
Снова раздался смех. А мальчики запели: