— Ему это очень нужно.
— До зарезу!.. — крикнул сзади Петруша на ухо хозяину, глядя плохо слушающимися глазами в его макушку.
Глухой, почти подпрыгнув от неожиданности крика, переводил испуганные глаза с одного лица на другое, сидя среди этих людей, как пойманный купец среди разбойников, и не произносил ни одного слова.
— Валентин, это возмутительно! Я наконец протестую! — крикнул Митенька с таким расстроенно-беспомощным тоном, как будто он готов был расплакаться.
На него даже все оглянулись.
— Никакого мне имения продавать не нужно!
— Как не нужно? — спросил Валентин, набрав на лбу складки, и, пригнув голову, посмотрел на Митеньку.
— Так… я уже давно раздумал продавать землю.
— Да, но на Урал с чем поедешь?
— Не поеду я никуда!..
— Это в корне меняет дело, — сказал Валентин. А Федюков прибавил:
— Тем лучше — нам свободнее.
— В таком случае вопрос получил разрешение, — сказал Валентин, отодвигая свое кресло и вставая, как встает верховный судья, когда выяснилось отсутствие состава преступления и суд прекращает свои действия по отношению к подсудимому.
Он молча и вежливо поклонился хозяину, как бы давая ему понять, что он свободен и они больше ничего не имеют ему сказать.
Когда все вышли на двор, то услышали сзади себя, как торопливо задвинулся за ними дрожащей рукой дверной засов.
Когда отъехали с версту от усадьбы, Ларька, до того молчавший, повернулся и спросил:
— Чегой-то дюже кричали? Ай ндравный оказался?
— Как же с ним тише-то говорить, — сказал Валентин, — когда он глухой.
— Нет, это только прозвище такое, — отвечал Ларька, — а слышит он еще получше нашего.
LXI
Рассвело, когда выехали на большую дорогу. Утреннее небо было чисто. Освеженная ночной росой земля просыпалась, и в свежем утреннем воздухе и в гаснувших побледневших звездах была та тихая ясность, которую чувствуешь, когда едешь на рассвете по большой дороге.
Восток уже начинает румяниться над лесом, в лощинах стелются утренние пары; придорожная трава — вся седая и серебряная от росы. А далеко кругом в утреннем просторе виднеются хлебные поля, рассеянные еще сонные деревни, и только кое-где над ними поднимаются в туманной дали сизые столбы дыма из труб.
Мелькнет под горой у ключа старая покривившаяся часовенка, простучит под копытами бревенчатый мостик, медленно протянется сонная деревенская улица с журавлем над колодцем, и пойдут опять стелиться и мелькать бесконечные поля в синевато-туманном просторе.
Федюков только на десятой версте вдруг вспомнил, что он вчера еще должен был попасть домой с винами и закусками для родственников жены, а вместо этого с раскалывающейся головой, без вина и без закусок едет совсем в противоположную сторону.
— Валентин… а ведь получилось-то черт знает что, — сказал он.
— Почему черт знает что? — спросил Валентин, смотревший на расстилавшиеся по сторонам дороги виды.
— Мало того, что я оскандалился, они там, наверное, беспокоятся, думают, что со мной случилось что-нибудь ужасное. Жена, как нервный человек, всегда рисует себе ужасы, которых нет.
— Да, твое положение незавидное, — рассеянно ответил Валентин, продолжая смотреть вдаль. — И прибавил: — Я хотел бы лет через триста снова проехать по этой дороге. Человек никогда не должен порывать связи с своей родиной-землей. И приятно, пожалуй, было бы увидеть те же овражки, дубки, большие дороги… Ничто не изменится.
— Изменится строй жизни и сам человек, который к тому времени окончательно победит природу, — сказал Федюков. — Будут какие-нибудь поезда-молнии, машины.
— Победить природу… — повторил рассеянно Валентин. — Если бы муравьи изобрели способ перетаскивать мертвых мух и прочий свой провиант в миллион раз скорее, чем они делают это сейчас, едва ли можно было бы сказать, что они победили природу.
— Ну, милый мой, нельзя же царя природы сравнивать с муравьями. Ты чудак, Валентин! — возразил, рассмеявшись, Федюков.
— Царя природы?… Да, это верно, — согласился Валентин и прибавил: — А тебе придется соврать что-нибудь жене-то, да и пустые бутылки лучше выбрось здесь.
Федюков испуганно оглянулся на свою коляску, где ехали пустые бутылки, и замолчал.
Митенька Воейков, тихо сидевший в уголке коляски, с новым чувством смотрел на придорожный кустарник с мокрыми листьями, на подернутое сероватой дымкой утреннее небо и дымы рассеянных вдали деревень.
Он думал о том, как хорошо среди полей в это раннее ясное утро, когда все грехи и ошибки прошлой жизни сброшены и переродившаяся душа с новой радостью как бы возвращается к своей настоящей жизни, о которой она забыла.
Митеньке неприятно было воспоминание о Кэт, о Татьяне. Но приятно было вспомнить в этом перерожденном состоянии об Ирине. Теперь, в этой новой жизни, ему будет с чем подойти к ней. И мысль об этой девушке в такое раннее утро, среди дремлющих в утренней тишине полей, была особенно приятна. Она ждала сильного духом мужчину, твердого определенностью своего внутреннего пути. Она и найдет его…
Сонный Ларька с соломой в волосах покачивался и клевал носом на толчках, сидя высоко на козлах.
Это было хорошо.
Три экипажа среди утреннего безлюдья и тишины ехали по большой дороге неизвестно куда с полусонными седоками, у которых еще шумело в головах.
И это тоже было хорошо.
А когда взошедшее солнце заиграло росой на траве и мокрых кустах, когда впереди синей полосой сверкнула в белом тумане река и лошади, фыркая, быстро понеслись навстречу потянувшему от реки ветерку, — тогда стало еще лучше…
Митенька в последнее время почувствовал незнакомое ему раньше наслаждение безвольно колесить по незнакомым большим и проселочным дорогам, провожать безразличным взглядом бредущих с палочками пешеходов, богомольцев, нищих — весь этот серый, убогий люд, который бредет по дорогам необъятной Руси, томимый вечной нуждой или ненасытным голодом душевным, — смотреть и ждать, ждать и смотреть с безотчетной надеждой и волнением на необъятный горизонт…
Есть в русской душе извечное неутолимое стремление к неизвестным далям и бесконечному простору, не имеющему никаких границ.
Есть тоскливая любовь к родным унылым дорогам, извивающимся среди бедных полей и побуревшего от осенних дождей жнивья, точно живет в душе тайная надежда, что они выведут от жизни убогой и грязной на новый, невиданный миром путь…
Вдруг навстречу со стороны города показался мчавшийся экипаж. Когда он поравнялся с приятелями, они увидели в нем дворянина в куцем пиджачке.
Он не успел остановить кучера и только, весь завернувшись назад, крикнул:
— Читали?… На Востоке скоро загрохочут пушки!..
— Слава богу! — воскликнул Федюков.
Конец второй части[27]
ЧАСТЬ III
I
То, о чем уже все как-то забыли, т. е. об убийстве эрцгерцога австрийского и о горе престарелого Франца-Иосифа, вдруг неожиданно и грозно напомнило о себе.
10 июля австрийский посланник в Белграде передал сербскому правительству ноту, дающую 48-часовой срок для принятия заключающихся в ней требований.
Австрия обвиняет сербское правительство в том, что оно преступно поощряет революционное движение, которое имеет целью отторгнуть от Австро-Венгерской монархии некоторые части ее территории.
Это движение, начавшее проявляться уже за пределами Сербского королевства в актах терроризма, закончилось сараевской трагедией.
Данные следствия показали, что убийство эрцгерцога было подготовлено сербскими властями, и это не позволяет Австрии сохранять долее выжидательное положение и возлагает на нее обязанность положить конец пропаганде, являющейся угрозой для спокойствия Австро-Венгерской монархии.