Темно-русые брови русского князя ниже опустились ему на глаза, которые в одно мгновение будто стали старше на пару десятков лет:
— За что ты хочешь получить плату с этого человека?
Видя перемену в облике князя, сын Наамана вдруг сделался особенно подвижен, принялся чертить носиком в воздухе замысловатые фигуры, то вскидывая на Святослава моментально окосевшие глаза, то вновь опуская их долу:
— Но ведь мы уже договорились… Отец договаривался с князьями… и со Свенельдом, и с твоей мамушкой, что мы станем следить, чтобы порядок был на рынке… а за это всякий, кто торгует, будет нам отдавать… — и вдруг коротыш Элиезер радостно заулыбался и даже ручками сплеснул, точно на ум ему пришла как-то необыкновенно счастливая мысль. — Так из этих денег десятину мы же отдадим русскому княжью!
Взгляд князя был дик.
Оледеневшее бешенство блестело в его глазах цвета голубой стали. И зная, как стремительно иной раз эта ярость способна оттаивать, он резко отвернулся от втянувшего в плечи свою птичью головку Элиезера и подступил вплотную к готовому уже на все мужику, от отчаяния глядящему даже с некоторой насмешкой:
— Не вздумай ему ничего платить!
Мужичишка, ожидавший какого угодно заворота, но не настолько невероятного, так и опешил:
— Ды… а…
Но Святослав уже повернулся и шел прочь, увлекая за собой сурово озиравшихся товарищей. Вдруг остановился, шагнул было назад к обступленному темнолицыми копейщиками Элиезеру Хапушу, да вновь на полпути задушил в себе какой-то порыв…
Все глуше стуча подбитыми сапогами по камням, молодцы отдалились от площади саженей на сто, а покинутые ими люди точно завороженные все не могли оторвать стоп от земли и только глядели им вслед, уходящим по улице, забираемой предвечерним осенним туманом.
В гриднице — просторной избе, на полуторасаженном подклете, в котором сохранялось, почитай, все военное снаряжение Святославовой дружины, — местные девки и бабы уже украшали ширинками[359], испещренными древними знаками, узкие, но многочисленные окна, в которые с большим искусством и нарядностью были вставлены кусочки подкрашенной слюды, составлявшие вместе фигурки различных птиц, зверей и узорчатые листья. Однако веселые хлопцы, валившие гурьба за гурьбой, стучавшие сапогами, перекрикивавшие разгоряченные возгласы друг друга, столь оживленно выказывали внимание бабьему сословию, что те, срочно свернув свое хозяйство, почли за здравомыслие улепетнуть вдоль стеночки восвояси.
Скоро на выставленных столах появились блюда (среди которых были и оловянные, и деревянные, и даже попадались серебряные, уснащенные выбойчатыми солнечными знаками по обводу) с кашей и бараньим мясом, которое хоть и требовал Святослав (согласно заветам основателей русской славы) подавать для себя и своих дружинников без всяких там вычур, все же на этот раз пожарили вместе со сливами и яблоками, да еще посыпали топешками[360]. Рядом с блюдами тут же не преминули возникнуть кувшины, малые ведра, в которых обыкновенно месили вино с «живой» водой, братины с черпальцами. Вот здесь князь еще не пробовал отстаивать исконную русскую премудрость — не позволять себе питие ритуальных напитков помимо нескольких дней в году, нарочно на то назначенных. Возможно, по молодости лет воля самостоятельно распоряжаться дарами Квасура[361] манила к себе, представляясь одной из многочисленных граней алмаза свободы.
— Вино-то сурьское будет? — оживленно интересовался Ивач, теребя свою очень молодую шелковистую бородку.
— А тебе-то что?
— А я корсуньское — не-а… — Ивач скривил лицо, отчего его румяные щеки еще округлились и заблестели, как налитые яблоки. — Кислядь!
Кто-то вспоминал крутые завороты сегодняшней игры в шалыгу, кто-то пытался затянуть какую-то песню, кто-то спорил…
— Да куда ж ты вино в воду льешь! — возмущался на другом конце стола Интегельд — младший отпрыск Лидульфоста из Невогорода, по требованию несчетных поранений и почтенных лет два года назад оставившего лепшую дружину[362] и вернувшегося в свою полночную сторону. — Наоборот надо! Умные люди воду в вино льют!
Пришел Вуефаст. А с ним еще пяток витязей, которым было предписано опекать молодежь, как в бою, так и в быту. Шум был прекращен для того, чтобы, как и подобает людям, почитающим благонравие, предаться трапезе в тишине. Когда же природный голод, заработанный в природных трудах, был утолен, а легкий хмель вместе с леностью наполнил тела также и новым бодрством, за столом исподволь стала складываться неторопливая беседа, которая, тронув несколько вопросов, вдруг будто завязла в одном из них.
361
Квасур — олицетворение сущности хмельных ритуальных напитков, игравших важную роль в обрядах жертвоприношений.
362
Княжеская дружина делилась на лепшую или старшую, состоявшую из княжих мужей, и молодшую или малую — объединявшую молодежь воинского сословия.