— Слава!
— Всему — слава!
— Слава!
— Роду — слава!
И будто бы выдох одного невероятного существа, баснословного великана подогнал бегущие облачка:
— Сла-ава-а-а!..
Это был красочный обряд для одних, это было приятное времяпровождение для других, третьи в суеверном трепете ждали от высших сил за участие в чудотворном чине каких-то наград, иные… И только посвященный мог понимать, что лишь тот, кто во вселенском коловращении видит и слышит Сварога, думает, размышляет о нем, прославляя всечасно, тот преодолевает все печали сердца, достигает бесстрашия, достигает бессмертия, для того все становится известно.
Долго ли, коротко ли был соединен русский мир одним движением, единым вздохом, а только начали стихать торжественные громы и звоны. Помалу распался царь-хоровод, люди стали возвращаться к прежним и новым праздничным потехам, и только волхвы не торопились разомкнуть волшебный круг. Рядом девки и ярые парни в небольших стайках там и тут продолжали хороводничать, но теперь их объединяли совсем другие мысли и чаяния. Однако задора в народном теле, может быть, даже еще прибавилось. Теперь людей ожидали братчины с пивом и медом, с пирогами и сырниками, справлять которые одни направлялись в храмы, иные — в роскошные столовые своих теремов или в красные углы убогих курных изб, где крохотная лампадка бросала тонкие блики на вылепленные из глины, вырезанные из дерева или перелефти священные фигурки Богов и предков, а кто-то с той же целью прихватил с собой снедь и питье и вот в кругу родни и друзей обосновывался прямо на лугу, устланном поблекшими попутником и курепой[375]. Конечно, громадный Киев, обзаведшийся, почитай, тридцатью тысячами насельников, да прибавивший в эти дни едва ли не полстолька гостей, уже не в силах был объединить их всех единым собором, одной братчиной — пиром на весь мир, что все еще сохранялось в обычае малых весей.
Двое торговцев из гречников, каждый год возившие в Цареград жито, Рыж и Бобрыня, только вот вернувшиеся из чужедальних краев, ради праздника решили выставить перед народом диво. Дивом оказалась чудимая птица ростом выше самого долговязого верзилы, то ли в перьях, то ли в шерсти, черно-белая, с длиннющими ногами и маленькой большеглазой головой на голой или ощипанной розоватой шее.
— Так как ты говоришь, твое чудище зовут? — переспросил рыжебрового рябоватого хозяина заморской невидальщины Святослав, стоя здесь же, в общем кругу ротозеев, хотя уж, разумеется, в числе первых несколькими днями раньше успевший ею надивиться.
— Струфокамил! — с чрезвычайной гордостью ответствовал Рыж, удерживая одну из цепей, которые щедро были навешаны на огромную птицу. — Я у синечи[376] его торговал. Но по-ихнему это как-то, что никак понять нельзя. А греки ясно сказали: струфокамилом звать. Серебром заплатил. Столько дал, что можно было бы двух лошадей купить да еще осла, — десять гривен[377] дал.
— Да зачем же тебе эта безобраза?
— А как же! — широко-широко улыбался Рыж, и казалось, в эту минуту он был бесконечно счастлив. — Пусть люди посмотрят.
Подумал и добавил:
— А еще сказывали мне, будто синечь на них ездит, как мы, значит, на сивках наших.
Ну, тут вся толпа, окружавшая закованное в цепи насмерть перепуганное страшилище, так и покатилась со смеху.
В этот самый момент к Святославу, с немалым усилием раздвигая хохочущую толпу, протиснулся один из его соратников — Вышезар, по одному выражению лица которого было ясно, что необходимо куда-то немедленно спешить, поскольку приключилось нечто недоброе.
Лишь только Вышезар отвел князя чуть в сторону от людей, скучившихся вокруг выставленного им на потеху страуса, его круглое курносое лицо из озабоченного сделалось лютым.
— На нас хазары идут, — он приостановился только для того, чтобы произнести эти слова, и тут же решительно двинулся вперед, увлекая за собой князя.
— Где они? Сколько? — порывисто бросал на ходу Святослав, в одночасье и без сожаления скинув с себя паутину праздничной одури. — Свенельд рать[378] собирает?
— Да нет, он из нашей дружины и то никого не берет. Сам, говорит, управлюсь…
— Сам?! У хазар одних конников, с ног до головы вместе с лошадьми закованных в железо, не меньше семи тысяч будет, если уж они на то решились…
— Не знаю, — все более смущаясь от невозможности предъявить князю исчерпывающую осведомленность, бубнил дорогой Вышезар, едва поспевая за ним, — Свенельд говорил: сам…
378
Рать помимо княжеской дружины включала в себя народное ополчение и собиралась в исключительных случаях.