Десятки свадеб играли в тот день по Киеву, по Подолу, по малым селениям, рассыпавшимся вблизи отца городов русских. Но эта в тот год как бы объединила всех их, ибо где бы ни справляли свадебный чин, в землянке холопа или в тереме удачливого гречника, беспременно вспоминали Святослава и его суженую.
Широкие сани, запряженные парой мощных долгогривых косматых лошадей, разубранные цветными платками, устланные красочными коврами, по белой дороге, мимо стай и стаек уж собиравшихся в некотором отдалении глазопялов, подкатили к хоромам Рулава. Между тем ворота оказались наглухо заперты. Огромное деревянное солнце о восьми лепестках над воротами тихо сияло свежей киноварью. Полуторасаженные длиннобородые деревянные старцы, несшие службу воротных столбов, сурово молчали, низко опустив на деревянные глаза деревянные брови. Однако за воротами происходила какая-то потаенная возня, и сдавленный смех, и шепоты-лепеты.
Изукрашенные сани с подрезами[463], в которых на багдадских коврах восседал Святослав, а на облучке — товарищ его и сотский молодой дружины Русай, Соколов сын, остановились у ворот. За княжьими подтянулось еще десятка полтора саней, тоже нарядных, но видом скромнее. Русиша, разодетый в пух и прах, соскочил на снег, подбежал к воротам и затарабанил кулачищем в вырезанный на них (не слишком искусно) пучок колосьев.
— Кто это там? Мы никого не ждали, — раздался из-за ворот деланно сонный девичий голосок, должно быть, кого-то из челядинок Рулава, а за ним сразу несколько придушенных смешков.
— Охотники мы! — заорал Русай. — Полевали в зайчистых этих местах, да одна зайка через ваш забор ускакнула, надо нам ее отыскать. Отворяй!
Ворота действительно растворились, открыв довольно-таки просторный двор, засыпанный нарядной толпой. Впереди всех выступала рослая бедовая девка в высокой бараньей шапке, из под которой выпадали на плечи перевитые зеленоватыми лентами две толстых медно-красных косы.
— Важное дело! Что ж, коли правду говоришь, давай посмотрим ту ли зайку вы ищите. Зови князя.
Но Святослав (в красной шубе, в красной шапке, в черемных сапогах, такой щеголь, каковым никто его и не видывал) уж вышел из саней, и, точно стыдясь своего пышного наряда, как-то слишком порывисто подошел к своему товарищу. Тут же «охотникам» подвели с головы до ног укрытую пестрой поволокой невесту.
— Ну-ка, посмотри, князь, не эту ли зайку ищешь? — смешно подбоченилась рыжая девка.
Святослав откинул с лица подведенной ему, почему-то громко сопящей, невесты узорчатую ткань, — звонкий взвизг наконец-то дозволенного смеха сорвался с пляшущих уст той, что находилась под покрывалом. Громом хохота поддержала его заполонившая двор толпа, нестройным гоготом ответили ей голоса зевак по ту сторону забора, хоть и не видавших происходящего, но и без того отчетливо представлявших ход дела. Под покрывалом оказалась одна из подруг Предславы.
— Нет, это не та, — румянясь лицом от столь широкого внимания, отвечал Святослав.
— Дивно, что не та, — пожимала плечами рыжая девка. — Давай дальше смотреть.
Дальше выводили под покрывалом и толстую ключницу, и девяностолетнюю старуху, когда же в смехе собрания наконец иссякло первоначальное упоение, разбитная рыжуха ближе подступила к князю:
— Видишь, нет твоей зайки. Так, может, меня возьмешь?
— Нет, не возьму.
— Что ж, — как бы опечалилась воструха, — значит надо в хоромах поискать.
На стольце, покрытом цветной материей, Предслава сидела в том наряде, в котором и мать ее, и дальняя пра-пра-прабабка в замужье вступали, и каждая-то к нему что-то свое прибавляла, каждая что-то о миротворении повествовала: черными нитками — о навьем подземном царстве, красными — о Яви, той, что на земле стоит, а белыми — о Прави небесной мечтала. Отец и сродственники по лавкам сидят, по скамьям у стеночек, улыбаются. А Предславы глаза синей воды полны, что озера.
И уж, как в сани сели жених с невестою, в храм ехать, спросил князь:
— Отчего плачешь? Может, не любишь?
— Люблю, — отвечала.
— Что же слезы ронишь?
— Н-не зна-аю…. — захлопнув лицо рукавицами зарыдала и тут же засмеялась сквозь слезы невеста.