Василия Васильевича Сухомлина я знал уже глубоким стариком в Москве, куда он приехал после бегства из Парижа, где оказался накануне ареста, как советский шпион. Но это уже другая история.
Подумаем вот о чем: насколько выгодно любой политической полиции вынести руководство оппозиционного политического движения (инакомыслия) за пределы страны?
При настороженности советских людей, при их горбом нажитом умении угадывать стукача (тоже не ахти умение, но все же) не так, может быть, легко уследить внутри страны за стихийно возникающими очагами сопротивления или инакомыслия. Зато те же люди, оказавшись в условиях демократического Запада, расслабляются, и если по старой привычке «секут» недавно выехавших, то очень легко поддаются обаянию старых эмигрантов или просто западных людей на службе советской резидентуры, которые, что называется, берут их голыми руками.
Советам же центры политического инакомыслия вне страны сегодня настоятельно необходимы. Ведь вынужденный отказ от превентивного массового террора создал в СССР обстановку, при которой стихийное возникновение оппозиционных политических групп, а затем и организаций — уже не утопия. Ведь даже доносительство сейчас не поголовно, как в добрые сталинские времена. Существует психологический климат сочувствия инакомыслию, известная предохранительная среда. Окружающие могут быть не согласны и все же не обязательно донесут. Начисто отсутствовавший при Сталине «эффект соучастия» стал в какой-то мере проявляться.
Вынос в свободный мир тщательно отобранной верхушки инакомыслия выгоден советским властям и с точки зрения возможного проникновения в эту среду, и с точки зрения манипулирования ею как вне, так и внутри страны.
… Когда читаешь донесения руководителей царского политического сыска за границей — Ратаева, Рачковского, Гартинга, изданные в 1914-м году в Париже все тем же неутомимым Меньшиковым, когда читаешь воспоминания крупного работника охранки Александра Павловича Мартинова[5] или бывшего начальника Кишиневского, Донского, Варшавского и Московского охранных отделений Павла Павловича Заварзина, то поражаешься не только их умению грамотно и ясно излагать свои мысли, но также и отличному пониманию ими политической обстановки, точности оценок.
А надворный советник Сергей Васильевич Зубатов!
Если его коллеги хорошо разбирались в текущих делах, то Зубатов умел смотреть далеко вперед и раньше многих понял, что самая грозная опасность исходит не от тер рористов-эсеров, а от эсдеков — пропагандистов и организаторов.
Хотя бы потому, что террористы-эсеры с первых шагов деятельности преступали рамки закона, несли наказание и выбывали из игры, причем гибли лучшие кадры партии. А марксисты тем временем плели на местах свою крепкую и почти легальную сеть ячеек, множили кадры на фабриках и заводах, создавая организацию, которая и стала их опорой в момент захвата власти. Этого почти никто не видел или не хотел видеть.
«Зубатов, — пишет Заварзин, — мечтал бороться с этим движением рационально, созданием здоровой русской национальной организации, которая другим путем подошла бы к разрешению тех вопросов, на которые могла иметь шансы революция. Исходя из этого, он остановился на мысли легализации в намеченной им национальной рабочей организации известного минимума политической и экономической доктрины, проводимой социалистами в их программах, но при сохранении основ самодержавия, православия и русской национальности».[6]
Короче: он хотел создать умело и неназойливо направляемые рукой полицейских органов профессиональные союзы, которые, оставаясь в рамках законности, выдвигали бы разумные требования и добивались улучшения положения рабочего класса путем реформ.
По мнению марксистских историков, план Зубатова был с самого начала обречен «из-за недооценки автором руководящей роли рабочего класса». На самом же деле зуба-товское начинание, которое могло спасти Россию от революции, провалилось из-за противодействия абсолютно всех. Сопротивлялись уязвленные бюрократы, видевшие в зубатовских союзах рассадники крамолы и покушение на их власть. Противились промышленники, не желавшие в большинстве своем делать рабочим уступки (особенно возмущались фабриканты и концессионеры-иностранцы). Черносотенцы ненавидели Зубатова, обвиняя его в юдофильстве (он охотно сотрудничал с еврейскими профсоюзниками и вправду не был антисемитом). И, разумеется, сопротивлялись либералы и социалисты. Первые потому, что вообще отрицали какое-либо влияние марксизма на русскую рабочую массу, а, стало быть, считали излишним с таким влиянием бороться, а вторые — потому, что не без основания видели в проекте Зубатова план укрепления царской власти.
5
А. П. Мартинов, «Моя служба в отдельном корпусе жандармов». Hoover Institution Press, Stanford U., 1972.
6
П. П. Заварзин. «Жандармы и революционеры». Воспоминания. Издание автора. Париж, 1930 г.