Была ли роковая дезинформация, так дорого стоившая Западу, во многом определившая судьбы мира на целые десятилетия и уж во всяком случае определившая судьбу второй эмиграции и, косвенно, судьбу третьей, результатом добросовестного заблуждения? Или мы имеем дело с хитроумной операцией Москвы?
Неужели в военном министерстве, в Государственном Департаменте или в окружении президента могли найтись силы, исподволь толкавшие его к капитуляции перед Москвой, к принятию односторонне выгодных для нее решений?
Ведь тут мало подсунуть основанный на фальсификации доклад. Надо еще сделать так, чтобы из трех докладов выбрали именно тот, что нужно. На этом докладе нужно затем построить целую концепцию, аргументировать ее дипломатическими и политическими соображениями, прикрывая все это бдительной защитой интересов США.
Кроты
Коммунистическая партия США никогда не была массовой. Не была она также партией рабочего класса. В крупных профсоюзах она влиянием не пользовалась.
Почему? — Это тема особая, требующая серьезного разбора, но нас в данный момент интересующая лишь частично.
Важно, что в период, нас занимающий, период, подготавливающий события конца войны, компартия Соединенных Штатов была прежде всего партией либеральных интеллигентов среднего и выше среднего достатка.
Нам также важно, что в тот же период в Америке, сообразуясь с правилами Коминтерна, существовало как бы две компартии. Открытая и подпольная. (Напомним, что создание подпольного партийного аппарата было одним из обязательных условий вступления в III Интернационал).
Первая проводила собрания, где студенты вперемежку с люмпенами, рабочими и домохозяйками изучали классиков марксизма-ленинизма, читали доклады о текущей политике, устраивали демонстрации с плакатами, выполняли мелкие партийные поручения. Тут к новичку присматривались, изучали его характер и потенциальные возможности. Если новый товарищ подходил, ему предлагали перейти в подпольный партийный аппарат.
Либеральный интеллигент вздыхал с облегчением. Во-первых, его отметили, признали его преданность, способности, решимость. Во-вторых, он сбрасывал с себя необходимость отупляющей партийной рутины и общения с неинтересными людьми. Он мог теперь (и даже был обязан) жить нормальной жизнью человека его общественного и имущественного положения, соответственно своим интеллектуальным интересам, скрывая принадлежность к партии. Связь осуществлялась через тайного эмиссара, который собирал партийные взносы. Другой товарищ собирал сведения, которые интересовали партию.
Партию же почему-то интересовало все: от наметок будущего торгового соглашения с латиноамериканской республикой до нового оптического прицела для бомбардировщиков.
При этом, как ни странно, далеко не все члены этих подпольных коммунистических групп понимали, что собираемые сведения идут советской военной или политической разведке, то есть ГРУ или Иностранному отделу ГПУ.
«Готовя революцию, надо изучать врага». Ощущая себя братьями по классу голодающих кули Шанхая, но живя в условиях физического и интеллектуального комфорта, положенного в ысокому государственному чиновнику, подпольные коммунисты ставили себе главной целью проникнуть в правительственный аппарат.
Дело шло споро. Уиттекер Чемберс, бывший связным между коммунистической подпольной группой в Вашингтоне и резидентом советской разведки, вспоминает, как он дал указание найти ему должность в правительственном учреждении. «Чуть ли не на следующий день, — пишет он, — я уже работал в национальном исследовательском центре». [30]
В предвоенные дни венгр Александр Гольденбергер (он же Петерс, он же Бурштейн, он же Стивенс, он же Стилвер), руководивший всем американским подпольем, говорил:»У нас здесь есть то, чего мы не могли иметь даже в Германии во время Веймарской республики».[31]
Элизабет Бентлей, тоже связная между американским подпольем и советской разведкой, вспоминает, как после начала войны одного ценного агента забрали в армию. Были приняты меры, и через три недели его взяли на работу в Управление стратегических служб (будущее ЦРУ) и назначили в секретный отдел, занимавшийся Японией. Это было для нас исключительно ценно. Мы заранее знали обо всех планах США в отношении Японии. (Курсив мой. К. X.) Кроме того, он какое-то время работал в Библиотеке Конгресса рядом со сверхсекретным русским отделом. Сотрудники этого отдела ему доверяли, и он от них получал интересовавшие нас сведения». [32]