Его разбор книги «Советский гражданин: повседневная жизнь в тоталитарном обществе»[39] — итогового труда Гарвардской экспедиции, составленного ее руководителями Алексом Инкелесом и Реймондом Бауэром, был, по словам самого Утехина, «попыткой кролика судить о достоинствах опыта, проделанного над его товарищами по клетке».
Утехин указывает на несколько моментов, которые, по его мнению, организаторы опроса» не учли».
Опросы проводились в лагерях. Утехин пишет, что находившиеся там беженцы не имели права наниматься на работу вне лагеря. Люди наиболее деятельные, тяготившиеся вынужденным бездельем, давно постарались из лагерей выбраться. Так что, по словам Утехина, экспедиция имела дело с наиболее аморфной, наиболее иждивенчески настроенной частью беженцев, с людьми, многие из которых дорожили именно таким существованием и, следовательно, особо зависели от лагерной администрации.
Дальше. Хотя после 1947 года насильственно выдавать беженцев в руки НКВД прекратили, в лагерях продолжали вылавливать бывших военных преступников и коллаборантов. И то, и другое понятия растяжимые.
Тут получался второй отсев. Те, у кого и впрямь была на руках кровь, чаще всего давно из лагеря, а то и из Германии убрались. Остались те, кто особо страшного не совершили, но все же боялись, что их в чем-то заподозрят, обвинят и выдадут советским оперативникам.
Поскольку опрашивающие чаще всего определяли прошлую вину беженцев по степени выражения антисоветских настроений, беженцы о своем неприятии советской власти предпочитали помалкивать.
Этого мало. Составители опросного листа Гарвардской экспедиции исходили из предпосылки, что беженцы считают американцев фанатическими антисоветчиками и будут в своих ответах подлаживаться под них. Поэтому при обработке ответов исследователи вносили поправку на чрезмерную критику советского строя. И получалось, что подопытный, боясь быть заподозренным в пронацистских симпатиях, робко лопотал о том, как он на самом деле любит советскую власть, а те, кто его опрашивал, еще вносили в его ответы поправку, снижая степень и без того отсутствующего антисоветизма.
Утехин указывал также на то, что он скромно называл «чрезмерным поощрением духа сотрудничества» со стороны американцев.[40] Иными словами, духа холуйства, желания во что бы то ни стало угодить даже не абстрактному американцу, которому беженцы якобы подыгрывали, если выражали «антисоветизм», а самому что ни на есть конкретному, сидящему по другую сторону стола.
А по другую сторону стола сидел чаще всего американский еврей (ибо кто же еще говорил по-русски?), человек, наверняка не расположенный к людям, вчера сотрудничавшим с нацистами, человек, часто только недавно ловивший и выдававший бывших военнопленных и (беженцы это знали) продолжающий вылавливать бывших коллабо-рантов.
Такая расстановка сил мало способствовала задушевности и выяснению истинных чувств. Начнешь ругать советскую власть, а тебя цап-царап, и в советскую комендатуру! Лучше уж угодить.
Угодить надо было, кроме того, той эмигрантской политической партии, которая в данном лагере захватила контроль. А тут как на зло в вопроснике целый список из пятнадцати партий: отметь крестиком ту, которая тебе по душе. Да, как же! Отметишь не ту, а потом…
Или, как рассказывали мне люди, когда-то проводившие опросы, хитрые подопытные, смекнув, что имеют дело с эмигрантом, выдавали себя, по обстоятельствам, то за сторонника самостийной Украины, то за ревнителя «един ой-неделимой», то за монархиста, то за эсера или еще за черт знает что.
Впрочем, это не главное — пусть беженец вообще со своими политическими соображениями не лезет. Для получения серьезного научного результата от него требуют не политических оценок — это без него сделают, не эмоциональных описаний жизни в СССР, а фактов! Только факты, и ничего иного!
В вопроснике Гарвардской экспедиции было пятьдесят два пункта. Из них сорок один касался личности опрашиваемого.
Почему? Ведь официальная цель опроса была «изучение условий жизни в СССР». Опрашиваемым разрешалось даже не называть своего настоящего имени. Это было оговорено в преамбуле.
А тут… Не только возраст, пол, национальность, но еще и национальность жены (мужа), ее (его) классовое происхождение, последнее звание в Красной Армии, образование, когда закончили, были ли арестованы, когда, где?
При советской системе анкет, учета кадров и всеобщей паспортизации шести-восьми таких вопросов было достаточно, чтобы установить абсолютно точно личность человека. Опасаясь разоблачения и выдачи, люди подчас хитрили, меняли свою биографию. Некоторые скрывали, например, свою русскую национальность, выдавая себя то за западных украинцев, то за западных белорус-сов, бывших до войны под Польшей.
39
"The Soviet Citizen, Daily Lite in a Totalitarian Society'', by Alex Inkeles and Raymond A. Bauer with the assistance of David Gleicher and Irving Rosov. Cambridge, Mass., Harvard Univ. Press; London, Oxford Univ-Press, 1959.
40
Старались заинтересовать «Интересных», оставляли на второй день. В первый день платили 20 марок, за второй -40 марок.