Проклятая неизвестность!
В этой двойной непредсказуемости — и по части правил, и по части реакции на наши действия — мне всегда виделась скрытая от поверхностного взгляда система. Но я думал, что главная цель властей была держать нас в напряжении, трепать нервы, деморализовать. Не без этого, конечно.
Однако, теперь, выехав на Запад, я обнаружил еще и иные последствия метода систематической бессистемности.
Превратив абсурд в норму и непредре-каемость — в правило, можно на глазах у честного народа творить такое, что раньше привлекло бы всеобщее внимание. Ведь когда возможна любая нелепость, ничто не выглядит невероятным.
И вот сегодня начальник отдела секретного НИИ получает разрешение на выезд в течение трех дней; на двадцать второй день после подачи документов получает эмиграционную визу человек, привлекавшийся в качестве консультанта ЦК по вопросам идеологии; диссидентская дама из Москвы частит на Запад и гостит там чуть ли не по году, а вчерашняя советская диссидентка с Запада ездит в Союз — и никто не обращает на это внимание. Сходит все. Найдена даже удобная формула: «Это признак истерики. Гебешники сошли с ума и сами не знают, что делают».
Мы жили в невидимом гетто. Потеряв с подачей заявления работу, мы вливались в массу людей, не имевших других интересов, кроме желания уехать. «Подаванты» и «отказники» сбивались в кучу, встречались только с себе подобными, говорили исключительно об отъезде.
Назад пути не было, и спасаться бегством мы могли только «туда». Мосты были сожжены, жить было не на что, а ежедневная борьба, как ни смешно это выглядит со стороны или задним числом, все эти письма в Верховный Совет, ЦК и ООН, все эти походы в приемную МВД и голодные забастовки создавали между нами какие-то узы и надежно ограждали от возвращения к «нормальной» жизни.
Как легко было властям, имея в этой лихорадочной среде своих, пусть даже немногочисленных, людей, дополнительно трепать нам нервы безумными слухами, вселявшими то отчаяние, то надежду!
Трудно ли им было создавать среди нас взаимное недоверие и вражду?
Трудно ли было, наконец, выдергивать людей поодиночке и в зависимости от характера «клиента» вести беседы — грозные, задушевные или льстивые, склоняя к той или иной форме сотрудничества, обещая в награду скорый или эффектный выезд?
«В Советском Союзе работал по мясу, страдал антисемитизмом», — выводит тяжелая рука в рыжей шерсти. Очередной эмигрант заполняет анкету консульства США в Риме.
В помещении ХИАС, на Виа Реггина Маргерита, евреи говорят шепотом. Тут под бдительным оком дюжих молодцов в джинсовых костюмах права не покачаешь. Чуть сунешься не в ту дверь, вышибала тут как тут, шипит:»Я кому сказал — не входить! Вам что — повторять надо? Я повторю…»
Это не американцы. Это эмигранты. Если можно воспользоваться такой аналогией, дружинники или» капо». Они молоды, с дюжими кулаками, кое-как говорят по-английски.
Они посредники, буфер между «быдлом», всякими «работниками по мясу» и американскими евреями, штатными работниками ХИАСа и Джойнта.
Зачем они нужны, ясно. Чтобы штатным работникам не мараться, имея в то же время возможность через этих посредников применять к быдлу методы общения более суровые, чем позволяют приличия.
А «что с этого имеют» сами дружинники?
Имеют небольшой приварок к беженскому пайку — копейки на сигареты, имеют возможность быстро разобраться в закулисных делах (что будет полезно в будущем), надежду быстро получить собственную въездную визу. Главное — они имеют власть над такими же, как они, каплями беженского потока.
В этом, разумеется, главная сладость.
Кроме того, они при деле, они часть огромной машины, пропускающей через себя ежегодно десятки тысяч людей. Ведь транзитное население Рима, Остии и Ладисполи исчисляется тысячами.
В Еврейском Агентстве мне назвали цифру — шесть тысяч. В ХИАСе ничего не назвали. А у отца Нила, в русском экуменическом центре, высказали предположение: в среднем всегда около восьми тысяч. Но бывало и до пятнадцати тысяч одновременно. Нашествие![47]
Пригородный поезд, идущий в Остию или Ладисполи, напоминает советскую электричку: карты, разговоры о футболе, стук костяшек домино, вопли: «Рыба!» Итальянцы с брезгливой опаской сторонятся. Но жители Остии и Ладисполи, пустеющих зимой, рады варварам. Эти бездомные живут тут все сезоны и оставляют в Италии около сорока миллионов долларов в год. Так мне сообщили в Сохнуте. (Все это до советского вторжения в Афганистан. Сейчас поток заметно уменьшился. Почти иссяк).
47
Это до Афганистана и последующего резкого спада эмиграции. Но позже машина заработала с новой силой. Потом затормозилась. Кстати, когда начал спадать поток советских евреев, густо поехали армяне и немцы, потом Кастро отпустил вредных ему людей. Те осели во Флориде, превратив этот штат в чемпиона страны по преступности. Затем двинулись поляки — до двадцати тысяч в месяц. Я, Боже упаси, не делаю никаких выводов.