А бумажки? Бумажки, разумеется, остались. Расписки в получении денег, донесения, служебная переписка — все осталось!
И вот некий общественный деятель или близкий к революционным кругам либеральный присяжный поверенный, годами писавший доносы в охранку за пару сотен рублей в месяц и оставшийся неразоблаченным, уходит сначала с Белой армией на Юг России, затем в эмиграцию, где и мерцает на тусклом политическом небосклоне.
Как же ему будет некстати, если даже много лет спустя вдруг выяснится, что он в царские времена работал на охранку!
Так что и Меиру Трилиссеру, и Артуру Артузову было над чем подумать. Начиная дело, они держали в руках несколько неплохих козырей.
Перенесемся в послереволюционный Париж. Бурцев опять эмигрант. Голодает. Никакой помощи себе лично не принимает. Только на издание его детища, сборника «Былое», готов взять деньги. Часто нужную сумму собирает для него бывший царский военный атташе в Лондоне, генерал Дьяконов. Многолетний советский агент.
С какой, казалось бы, стати Москве исподволь подкармливать неподкупного врага?
Но рабоче-крестьянские денежки не пропали. Вместе с финансовой помощью Дьяконов навязал Бурцеву своего человека в качестве секретаря. Некоего Колтыпина-Любского. А когда исчез генерал Кутепов, то под влиянием этого Колтыпина Бурцев, не понимая, что он делает, настойчиво мешал расследованию. Он упорно защищал явных участников похищения, де Роберти и Попова, яростно обвинял в предательстве некоторых приближенных Кутепова, по всей вероятности — ни в чем не виновных.[2]
Для понимания сегодняшнего дня запомним, что политической полиции крайне важно держать руку на пульсе нелегальной литературы, иметь своих людей во всех звеньях пути ее следования. Не допускать партизанщины. В наши дни, при двустороннем движении: самиздат — тамиздат, дело еще сложнее.
Живя в Москве, я, как и все мои друзья, читал самиздат в огромных количествах. Среди попадавших подчас всего на несколько часов документов были совершенно потрясающие по новизне сообщаемых фактов и по силе изложения. Вспоминаю записки доживающего свои дни на вечном поселении зэка (он был впервые арестован в начале тридцатых годов), бывшего участника гражданской войны. Мне запомнились, в частности, очень обширные и точные данные об использовании Лениным золотого запаса России. Было там много и других интересных вещей. Документ я получил от человека, бывшего (и оставшегося) в центре событий. Это не был Петр Якир, но по масштабности, отчаянной смелости и широте связей как среди диссидентов, так и среди иностранных корреспондентов и вообще иностранцев, почти ровня сыну героя гражданской войны.
Узнав, что потрясший меня документ (а я уже был тогда весьма в самиздате начитан) отослан обратно автору в Тьмутаракань, я был весьма удивлен. Почему ничего не было предпринято, чтобы переправить очерк на Запад?
В другой раз, получив для прочтения из того же источника сравнительно небольшой самиздатовский текст, который показался мне интересным, я, воспользовавшись случившейся оказией, быстро его перепечатал и отослал. Возвращая оригинал моему приятелю-диссиденту, я скромно похвастался тем, что мне казалось успехом.
Последовал неприятный разговор. Оказалось, что самиздатские тексты должны уходить из страны по определенным каналам. Во-первых, чтобы не получилось ненужной рекламы для случайных людей. Во-вторых, чтобы тексты не попали к недостойным. И чтобы «там» знали, у кого брать самиздат. И «кто есть ху».
Стоит ли удивляться, что бушующее в СССР море самиздата вытекает на Запад тонкой и строго контролируемой струйкой, что время потрясающих человеческих документов миновало, а по существующим каналам приходят либо произведения «апробированных» авторов, либо протоколы допросов и обысков, перечни статей и параграфов. Ныне одно из главных назначений самиздата — пополнять в качестве справочного материала полки западных университетских библиотек. На радость мышам.
Я вовсе не утверждаю, что люди, занимающиеся внутри страны и на Западе переправкой и изданием самиздата, непременно движимы нечистыми побуждениями. Отнюдь нет. В подавляющем большинстве это истинные демократы, честно стремящиеся по возможности вредить советской власти. Но я убежден, что в определенных звеньях хрупкой цепочки, по которой самиздат поступает во внешний мир, кто-то влияет на отбор материала, следит за дозировкой и за тем, чтобы одни имена укреплялись в известности, другие оставались в тени, чтобы наиболее сильные, эффектные документы не достигали Запада или тонули в сером потоке справочного материала, способного заинтересовать лишь будущего историка или футуролога, занимающегося проблемами «постсоветского общества»…