Когда начали возвращаться из лагерей реабилитированные, Анна Ахматова сказала: «Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую сажали».[65]
Этот поэтический образ не сразу стал реальностью. Даже поляризация: жертвы — палачи — не всегда воспринималась, как самоочевидная. Кровавую катастрофу сталинского террора не все сразу признали за целенаправленное сокрушение целого народа. Многие искали своему случаю частное объяснение.
Ведь даже среди тех, «кого сажали», многие объясняли репрессии рациональными причинами. А разве мало было таких, что из категории «сажавших» переходили в категорию жертв? Четких границ не было.
Как не помянуть либеральных, «объективно мыслящих» бывших сидельцев, считавших репрессии исторической необходимостью? Были ведь и такие, что пили водку со своими бывшими следователями, полагая, что звание бывшего лагерника разрешает им любую блажь. Они как те пижоны-евреи, уверенные в том, что их недвусмысленная внешность чуть ли не обязывает их пользоваться словом» жид», провозглашать правоту палестинского дела и требовать уничтожения Израиля!
Все же такие патологические случаи лишь замедлили, но не остановили полностью процесса поляризации:»мы» и «они», жертвы и палачи, власть и народ! Не сразу, как предсказывала Ахматова, но все же по поводу лагерей одна Россия другой России в глаза глянула.
А вот с доносительством не получилось. Россия, на которую доносили, не глянула в глаза России, которая доносила. И прежде всего потому, что не захотела.
Почему, задавал я себе — и задаю — вопрос, даже люди, которые сами не могут без дрожи отвращения подумать о возможности «стучать», начинают юлить и нести ахинею, как только заходит серьезный разговор о доносительстве, как о массовом явлении, как о государственной советской институции, столь же беспримерной в истории, как сталинские лагеря? Вредно, не нужно, разжигает подозрительность, играет на руку КГБ! Надо просто игнорировать существование доносчиков, жить так, как будто их нет, и явление изживет себя!
Почему такая реакция?
Причин, разумеется, много. Есть внешние. Не было в этом отношении раскрепощающего психологического толчка, подобного докладу Хрущева на XX съезде. Своими, пусть частичными разоблачениями и своим, пусть лицемерным, осуждением случившегося Хрущев снял запрет с темы. А мы любим, чтобы нам кто-то разрешил думать и оценивать окружающую нас действительность. Была к тому же конкретная реальность возвращения реабилитированных лагерников и осуждение некоторых палачей.
В отношении доносительства и доносителей ничего подобного не произошло. Разве что стыдливая фраза в пересмотренных биографиях: «был осужден по ложному доносу». Кто писал донос, почему, под чьим давлением, в какой атмосфере это происходило, наказан ли доносчик? Не ваше дело! (К тому же — если бы не по ложному?..)
Хорошо, у государства есть веские причины не развенчивать доносительство и не отпугивать доносителей разоблачением их деятельности. Это не положено. Но мы-то, советские или бывшие советские люди?..
У нашего молчания на эту щекотливую тему есть другие, глубокие причины. И если вернуться к ахматовской фразе, то кто кому должен глянуть в глаза? Как проведем мы четкую черту между тем, кто доносил и сам вскоре садился в лагерь вслед за своей жертвой, тем, кто избежал «стукачества» на воле и стал осведомителем в тюрьме, тем, кто донес, иногда невольно, до ареста, но в заключении держался твердо, тем, кто по глупости или небрежности доверился предателю и кого-то погубил, тем, кто зная, что близкий ему человек доносит, не предупредил об этом друзей? Из робости, равнодушия или ради собственного удобства.
В отношении машины репрессий все сравнительно просто: жертвы и палачи просматриваются довольно четко. Мы все были бессильными жертвами этой машины. Но капитулируя перед машиной поголовного доносительства, мы слишком часто становились ее соучастниками или невольными пособниками. Кто кому взглянет в глаза, если все мы, или по крайней мере подавляющее большинство из нас, советских людей, живя в мире, пронизанном доносительством, так или иначе приспосабливались к нему?
Когда мы с женой в начале 1972 года окончательно решили ехать, Надежда Яковлевна Мандельштам сказала, что хочет ехать в нами. В крохотной кухне на Черемушкинской разрабатывались гениальные проекты: Н. Я. удочеряет мою жену, и мы едем вроде как ее дети. Или мы берем над ней опеку… Были еще какие-то варианты.