— Лицо контролера… — удивился Борис Александрович. — В автобусе.
А он что ждал, интересно?
— Вы деда Хасана видели? — усмехнулся Володюшка. — Или Япончика? Это, пардон, не Бетховен! Здесь — другая живопись!
Процессия шла очень медленно.
— Завтра у нас в филармонии вечер памяти Лошкаря, — вздохнул Володюшка. — Круг будет петь.
— Кто, простите?
— Миша Круг. Главный певчий. По тюрьмам поет. Хороший малый, но немного бешеный. В кичманах, мэтр, за колючей проволокой, неплохие деньги дают. К зэкам Круг всегда приезжает в тапочках. Жест такой: я, мол, среди вас как у себя дома…
Борис Александрович оживился.
— Так Леня по молодости хрипел… — вспомнил он. — Для Япончика. Леня Утесов.
— Умнейший человек — Утесов! — поддержал Володющка. — Я его обожал. Хотите расскажу, мэтр, почему Утесов в последний свой год не ездил в Одессу? Представьте: после концерта Леонид Осипович усаживается в обкомовскую «Чайку», вокруг гудит толпа, ему все аплодируют, вдруг на капот бросается старая толстая еврейка:
— Изя! Изя! — а за ней мальчик топчется. — Смотри, Изя: это Утесов! Смотри, пока он живой, потрогай его пальчиком, Изя, а то он скоро умрет!..
Володюшка все время украдкой посматривал на часы: там, в гостинице, в соседнем номере его ждала любимая студентка, а он — торчит здесь, на площади, и когда Лошкарь освободит наконец проезжую часть, никто не знает!
— Ленька-еврейчик, Белка Косая и Митька-цыган… — вспоминал Борис Александрович. — Так Утесов, Юрьева, Козин звали обычно друг друга. И мы их тоже так звали! Настоящая эстрада, глубокое почитание человека человеком…
— Да-а…
— Вы, вы… не можете представить… — увлекся старик. — Когда я, молоденький режиссер, входил в Бетховенский зал, все корифеи — Козловский, Барсова, Михайлов… — все вставали: на репетицию пришел режиссер! — Мы с Кондрашиным… 50-й, по-моему, решили особенно отметиться перед Иосифом Виссарионовичем. И поставили в Большом идиотскую ораторию. О мудрости Сталина и величии социализма. Представляете? Пшеница на сцене до небес, комбайны, гудит Магнитка, везде красуются бюсты Сталина, красные флаги… я даже музыку не помню, честное слово, музыка одна: Сталин, Сталин, Сталин…
И мы, два дурака, уверены: Сталин нас отметит, будем лауреаты. Первой степени. Может, и с орденами! А Сталин не досидел до второго акта, ушел, в дверях спросил:
— А когда у вас бу-дэт «Пиковая дама»?
Володюшка нервничал и слушал вполуха, Борис Александрович ушел в себя, в свои воспоминания, — разговор не клеился. Старику очень хотелось узнать, конечно, почему Хрюню в Твери звали Хрюней, но ведь это неприлично — за давать такие вопросы! Человек с динамитом сильнее тех, кто не умеет стрелять, — но кто все-таки объяснит, почему Хрюню и таких, как Хрюня, хоронят нынче так, как прежде провожали только вождей? Почему на кладбище у них центральная аллея? И огромные, один выше другого, монументы? Ведь раньше здесь уже были чьи-то могилы. Сейчас они либо по-тихому срыты, либо перекуплены, потому что главное для Хрюни и таких, как Хрюня, престиж во всем!
Вор в законе Корзубый завещал братве похоронить его… в Венеции. Почему? Корзубый получил 22 года отсидки, шесть статей, все особо тяжкие, Корзубый — старик, до свободы не дотянет, болен, а в Венеции он никогда не был…
Почему церковь принимает от воров деньги? Ведь на них чья-то кровь! Разве Священный Синлод приветствует бандитизм? Если грабители возводят церковь, Спас на слезах… других людей, мирных, честных, ограбленных и задушенных… Патриарх — что же, спокойно освящает такие храмы? И входит в их Царские врата?
Прав Достоевский, да? Вся Россия — братья. Карамазовы!
На днях Борис Александрович видел жуткий сон: гибель Патриарха всея Руси.
Святейший умирал в муках. Весь израненный, в крови, он медленно, как во сне, поднимался с ледяного пола… и снова падал… и снова текла кровь… огромные лужи крови…
Святейший тянул к небу руки, кричал, молил Господа, но никто ему не помог. И Он — не помог.
Неужели сейчас такая Церковь, что Господь тоже от нее отвернулся?
Патриарх Тихон очень боялся Ленина и особенно Троцкого[31]. Несчастный — какие муки он принял в последние месяцы жизни…
Патриарх Тихон боялся большевиков, Патриарх Алексий боится демократов, это заметно. Может быть, конечно, Патриарх Алексий действительно верит в реформы, в Гайдара, патриарх — честный человек, но ведь шахтеры — уже на рельсах, они (семьями) перекрывают дороги. Кто поддержал их справедливый гнев своим глубоким пастырским словом? Кто стоит сегодня рядом с шахтерами?
31
«Правительство может быть вполне уверено, — говорил патриарх, — что оно найдет во мне лояльного гражданина Советского Союза, добросовестно выполняющего все декреты и постановления гражданской власти».