А Чечня? Кто протянул руку православным в Чечне? В Ингушетии? В Дагестане?
Если Церковь, святая Церковь служит Богу разве Церковь может кого-то бояться? Разве Всевышний не накажет Церковь за страхи перед сегодняшним днем? Почему об этом никто не говорит?!
…Надо же — у уголовников свой шансонье! И воры таким людям с удовольствием платят? Отступают, отступают воровские законы! Не просто так стоит Круг у микрофона в тапочках! — А Тверь скорбит о том, кто грабил Тверь?
Володюшка растерялся:
— Удивлены, мастер?
— А как же, скажите, не удивляться?
Володюшка знал, старик обязательно спросит, почему памятный вечер будет в филармонии. Лошкарь что, артист или рефиссер?
Володюшка ответил сам, не дожидаясь вопроса:
— Это неправда, что с деньгами, мэтр, тяжело расставаться. Горазлдо труднее сейчас с ними встретиться!
…Борис Александрович был по-прежнему задумчив. Что испытывает старый, многоопытный человек в кругу дикарей? Так ведь было уже когда-то, Борис Алексадрович даже помнил — чуть-чуть — революцию 17-го: началась она в феврале, а закончилась только через год, в 1918-м — разгромом Учредительного собрания. — И на первый план вдруг быстро выходит пришлый человек — Ленин, хотя Керенский («О, паршивый адвокатишка! Такая сопля во главе государства — он же загубит все» — восклицал Нобелевский лауреат, физиолог Иван Павлов), — по замыслу Вильсона, президента США, например, Керенский должен был бы передать власть в России Троцкому и — исчезнуть, переехать в США, например, где он мог бы спокойно заниматься адвокатской практикой и сочинять мемуары.
Почему все православные храмы Нью-Йорка отказались отпевать Керенского после кончины?
«Он погубил Россию»… — как, почему?
Так ведь и Ельцин пришлый: с Урала. И неожиданного для всех Ельцин опережает Горбачева. Словно сама жизнь несет сейчас Ельцина вперед, — а там, где такие, как Ельцин, сразу появляются и такие, как Сидоров: самый тихий министр при Гайдаре, один из тех, о ком нечего вспомнить, — ноль! Начиная с 40-х Борис Александрович неплохо знал всех руководителей советской культуры. Разные люди, каждый из них, бесспорно, был по-своему ортодоксален, но все они (кто выше неба, как Фурцева, кто… меньше, гораздо меньше, как Поликарплв, завотделом в ЦК), но все они что-то сделали для государства[32]. А что сделал Сидоров? Кто скажет? А до Сидорова — Юрий Соломин? Был бы жив Михаил Иванович Царев, многолетний директор Малого театра, он бы умер от смеха, узнав, что Соломин — министр.
Но больше всего Борис Александрович удивлялся, что современные молодые люди — глубокие, умные, настоящие — вообще сейчас ничему не удивляются. И — никому. Даже такому деятелю, как Ельцин. Смеются, но не удивляются, принимают все как есть! Разве их страна — это уже не их страна?
Где они сейчас, те студенты, кто шел за гробом Достоевского и нес кандалы каторжника? Где?!
Бог есть, если бы Бога не было, его бы кто-нибудь непременно выдумал, потому как на таинстве, на любом таинстве всегда можно быстро и легко заработать. Рядом с Богом — люди, вся их жизнь — это молитва. Тоже труд, однако: всю жизнь молиться! В Великую Отечественную почти никто из священников не погиб от голода. Даже в блокаду. Люди не позволили. Сами — умирали. Священников — берегли. Монахи уходили в гражданское ополчение? Историки говорят: да. Как часто? Сколько человек? Никто не знает. Почему?
Себестоимость свечки сегодня — 5 копеек. Цена — 5 рублей.
Разве Иисус не выгнал торговцев из храма, развернувших — у алтаря — свои товары?
— А почему, мэтр, никто не удивляется, — оправдывался Володюшка, что в Питере, в шаге от Невского, стоит Кумарин?
— Кто? — удивился Борис Александрович. Он никогда не слышал эту фамилию.
— Кумарин, Борис Александрович! Его монумент.
— На Невском?
— Рядом. Лидер тамбовских. Ночной губернатор Петербурга.
— Какой… губернатор?
— Ночной.
— Он что, преставился?
— Пока нет, — усмехнулся Володюшка, — но месяц в коме лежал. Тротилом руку отрезало. И там, где его взорвали, прямо у подъезда Кумарина, только в центре пешеходной улицы, стоит монумент. Как… Спас на крови. Красивый пьедестал, на пьедестале — Кумарин. За руку держится. Словно чувствует: сейчас она отлетит.
— Кто? — опешил Борис Александрович.
— Рука.
— Куда?
— Говорили — на шесть метров. Врачи примчались тогда отовсюду: Америка, Израиль, Южная Корея… Такой вот был… взрыв. Сейчас — памятное место.
32
Они действительно были во многом наивными, эти люди, особенно Петр Демичев, год назад полностью ослепший и погибавший сейчас, Борис Александрович это знал, в нищете. Коммунистический взгляд на мир, на западное искусство и образ жизни неизлечим: если Фурцева считала, что Кармен у Майи Плисецкой — шлюха, переубедить Екатерину Алексеевну было невозможно. А зачем? Переубедить нельзя, зато легко обмануть (таких людей всегда легко обмануть), что тут же с блеском сделал композитор Щедрин, пробивая «Кармен-сюиту».
Вскоре после убийства Кеннеди Майя Михайловна, ненавидевшая, к слову, Фурцеву (хотя именно при Фурцевой Большой театр занимался Плисецкой так, как никем: если бы так же, как Плисецкой, Большой театр был бы увлечен Раисой Стручковой, она бы тут же прославилась, как Уланова), так вот: когда Плисецкая приехала на гастроли в Даллас, Фурцева чуть с ума не сошла от ужаса.
— Советская балерина в белой пачке на фоне черного занавеса! Это живая мишень, товарищи! — кричала она на сотрудников министерства. — И где? В Далласе! Где каждый день льется кровь! Кто разрешил этой дуре так рисковать собой?
Сохранилась стенограмма. Фурцева говорила именно так!