Его подкупило в пользу Андрюшки еще и то обстоятельство, что ловкий парень первым явился к нему, коротко и ясно передал свой грандиозный план и не то что попросил, а потребовал его содействия.
И как сверкали его черные гордые глаза, как повелительно хорош был он в эту минуту!..
Не повиноваться такому человеку невозможно.
Есть натуры, которым покоряется все.
Обаяние их заключается именно в блеске глаз, в жестах, дикции и красноречии.
И Терентьева, и Калиныч, и все, кто сталкивался с Андрюшкой, с первых же минут начинали чувствовать всю его неотразимость.
Даже сам Алексей Колечкин чувствовал двойную тяжесть на душе. Боязнь за свою шкуру мешалась с «невольным влечением» к своему бывшему приятелю.
Влечение это действительно было какое-то безотчетное, почти физическое.
Алексей Колечкин, проживая за семьюдесятью замками, как он сам говорил, ссорясь и временами, от нечего делать, дерясь с Маринкой, отдал бы все свое благополучие, лишь бы вновь видеть товарища, электризовавшего его своим взглядом и увлекательной речью.
Без него теперь он опять отупел и опустился от скуки и бездействия.
Когда Андрюшка вошел в «фатеру» Калиныча, последний в обществе своей чрезвычайно округлой супруги пил дымящийся чай, ловко держа блюдечко между пальцами, сложенными в форме треножника.
Комната была наполнена мебелью, увешана лубочными картинами и пропитана запахом русского жилья.
— А-а! Рокамболю наше почтение! — встретил вошедшего Калиныч.
— Здравствуй, Калиныч, — ответил Андрюшка, — ну что, как? Все согласны?
— А чего же им не быть согласными, за деньги этот народ на что хочешь согласится…
— Когда же очищать будут?
— Да вот как деньги принесешь. Раздам, значит, и в сутки духа не будет… в другой флигель переедут, я там ведь тоже снимаю фатеру, а теперь еще каретные сараи прихватил; правда, слушаться туда надо будет вниз с лестницы, но зато дешевле стоить будет… На лето им лучше и не надо, потому все равно целый день на «стрельбе»[6] будут.
— Я деньги принес! — тихо, но внушительно перебил Андрюшка.
— Принес? — всполошился Калиныч. — Где?
— Известно где — в кармане, — хладнокровно ответил юноша.
— Так давай!
Андрюшка молча вынул пачку ассигнаций и подал ее Калинычу.
Толстая супруга бывшего портерщика при виде денег поставила на стол полное чаем блюдечко и с тупым изумлением несколько раз перевела глаза с мужа на гостя и обратно.
— Эка денег-то!.. — наивно пробормотала она, берясь опять за блюдечко.
Но на это замечание никто не ответил.
Калиныч заявил, что сейчас переговорит со своим «старостой», и вышел.
Оставшись наедине с толстой женщиной, Андрюшка вынул клочок бумаги и карандаш и, не обращая на нее никакого внимания, стал заносить какие-то цифры.
Когда Калиныч вернулся, он коротко и деловито спросил его:
— Когда?
— Послезавтра, — отвечал тот, — но надо же обмести ее, снять паутину.
— Нет, этого не надо…
— Как так?
— Паутину снимать не надо…
— Ну и ладно… Для меня это еще лучше… А вот еще, чуть не забыл… тут один жилец тебя спрашивает.
— Кто такой? — с ноткою тревоги в голосе быстро спросил Андрюшка.
— Фамилия ему Степанидин…
— Я такого не знаю.
— А он тебя знает.
Андрюшка вздрогнул бровями. Это известие несколько смутило его.
Все, кто знал его, были известны и ему, он знал всех своих соучастников и единомышленников по именам и фамилиям. Кто же этот знающий его, которого он не знает? Странно и даже несколько подозрительно…
— Что же ему надо? — спросил Андрюшка.
— Не знаю, спрашивал, не Карицкий ли ты? Я ему сказал, что, пожалуй, и так.
— Шутить не надо, Калиныч. Ты мне должен сказать, кто этот человек, иначе я опасаюсь за нас обоих.
Калиныч захохотал:
— Не беспокойся, я-то уж не из таких, чтобы упустить свою выгоду. Пока мы заодно с тобой, я не пойду против тебя да и всячески выпутывать буду. Я уже спросил его, где он тебя видел, и успокоился на этот счет. В игорном, говорит, доме каком-то, где ты на двойку пик все ставил и выигрывал.
Андрюшка слегка изменился в лице:
— Но как же он узнал меня, когда там у меня были рыжие баки, а теперь черные, да и костюм совсем другой… Это очень странно!..
Калиныч прищурился и сказал вдруг совершенно серьезно:
— Да, брат, плошать не надо, я от тебя не ожидал этого… Если уж менять харю, так менять, чтобы не узнали, а то и пачкать ее не стоит. — И, помолчав, прибавил: — Тут, однако, ничего пока плохого не может выйти, я знаю этого Степанидина и знаю, отчего он спрашивает про тебя. Это незаконный сын князя Карпатского, может быть, слышал…