АЛЕКСАНДР ВЕРТИНСКИЙ
(1889–1957)
576. Сероглазочка[582]
Я люблю вас, моя сероглазочка,
Золотая ошибка моя.
Вы вечерняя жуткая сказочка,
Вы цветок на картине Гойя.
Я люблю ваши пальцы старинные
Католических строгих мадонн,
Ваши волосы сказочно длинные
И надменно ленивый поклон.
Так естественно, просто и ласково
Вы, какую-то месть затая,
Мою душу опутали сказкою,
Сумасшедшею сказкой Гойя.
Под напев ваших слов летаргических
Умереть так легко и тепло.
В этой сказке, смешной и трагической.
И конец, и начало светло!..
Я люблю ваши руки усталые,
Как у только что снятых с креста,
Ваши детские губы коралловые
И углы оскорбленного рта.
Я люблю этот блеск интонации,
Этот голос, звенящий хрусталь,
И головку цветущей акации,
И в словах голубую вуаль.
577. Минуточка[583]
Ах, солнечным, солнечным маем,
На пляже встречаясь тайком,
С Лу-лу мы, как дети, мечтаем,
Мы солнцем пьяны, как вином.
У моря, за старенькой будкой,
Лу-лу обезьянкой шалит,
Меня называет «Минуткой»
И мне постоянно твердит:
Ну, погоди, ну, погоди, Минуточка,
Ну, погоди, мой мальчик пай,
Ведь любовь наша только шуточка,
Это выдумал глупый май!..
Мы в августе горе скрываем,
И в парке встречаясь тайком,
С Лу-лу мы, как дети, рыдаем
Холодным и пасмурным днем.
Я плачу, как глупый ребенок.
И, голосом милым звеня,
Ласкаясь ко мне, как котенок,
Лу-лу утешает меня:
Ну, погоди, ну, не плачь, Минуточка
Да ну, не плачь, мой мальчик пай!
Твои слезы ведь тоже шуточка,
Это выдумал глупый май!..
578. Маленькая балерина[584]
Я маленькая балерина…
Всегда нема, всегда нема.
И скажет больше пантомима,
Чем я сама.
И мне сегодня за кулисы
Прислал король
Влюбленно-бледные нарциссы
И лак-фиоль.
И, затаив бессилье гнева,
Полна угроз,
Мне улыбнулась королева
Улыбкой слез.
А дома, в маленькой коморке.
Больная мать
Мне будет бальные оборки
Перешивать.
И будет штопать, замирая,
Мое трико.
И будет думать, засыпая,
Что мне легко.
Но знает мокрая подушка,
В тиши ночей,
Что я усталая игрушка
Больших детей.
579. Прощальный ужин[585]
Сегодня томная луна,
Как пленная царевна,
Грустна, задумчива, бледна
И безнадежно влюблена.
Сегодня музыка больна,
Едва звучит напевно.
Она по-прежнему нежна,
Но холодна безмерно.
Сегодня наш последний день
В приморском ресторане.
Упала на террасу тень,
Зажглись огни в тумане.
Отлив лениво ткет по дну
Узоры пенных кружев.
Мы пригласили тишину
На наш прощальный ужин.
Благодарю вас, милый друг,
За тайные свиданья,
За неизменные слова
В минуты расставанья.
Они, как яркие огни,
Горят в моем ненастье.
О, эти золотые дни
Украденного счастья.
Благодарю вас за любовь,
Похожую на муку,
За то, что вы мне дали вновь
Изведать боль разлуки,
За упоительную власть
Пленительного тела,
За ту божественную власть,
Что в нас обоих пела.
Я подымаю свой бокал
За неизбежность смены,
За ваши новые пути
И новые измены.
Я не завидую тому,
Кто вас там ждет, тоскуя.
За возвращение к нему
Бокал свой молча пью я.
Я знаю, я совсем не тот,
Кто вам для счастья нужен.
А он — иной… Но пусть он ждет,
Пока мы кончим ужин.
Я знаю, даже кораблям
Необходима пристань,
Но не таким, как мы, — не нам,
Бродягам и артистам!
580. Доченьки[586]
У меня завелись ангелята,
Завелись среди белого дня.
То, над чем я смеялся когда-то,
Все теперь восхищает меня.
Жил я шумно и весело, каюсь.
Но жена все к рукам прибрала.
Совершенно со мной не считаясь,
Мне двух дочек она родила.
Я был против… Начнутся пеленки.
Для чего свою жизнь осложнять?
Но залезли мне в сердце девчонки,
Как котята в чужую кровать.
И теперь с новым смыслом и целью
Я, как птица, гнездо свое вью.
И порою над их колыбелью
Сам себе удивленно пою: