—
Лес да поляны. Безлюдье кругом.
Стихла недобрая сила.
Горького пьяницу в мраке ночном
С плачем метель схоронила.
Знать, утомился плясать трепака,
Песни петь с белой подругой —
Спит, не проснется… Могила мягка
И уж засыпана вьюгой!
413. Колыбельная
Плакал ребенок. Свеча, нагорая,
Тусклым мерцала огнем;
Целую ночь, колыбель охраняя,
Мать не забылася сном.
Рано-ранехонько в дверь осторожно
Смерть сердобольная — стук!
Вздрогнула мать, оглянулась тревожно…
«Полно пугаться, мой друг!
Бледное утро уж смотрит в окошко.
Плача, тоскуя, любя,
Ты утомилась… Вздремни-ка немножко —
Я посижу за тебя.
Угомонить ты дитя не сумела,
Слаще тебя я спою».
И, не дождавшись ответа, запела:
«Баюшки ба́ю-баю́».
Мать
Тише! ребенок мой мечется, плачет!
Грудь истомит он свою!
Смерть
Это со мной он играет и скачет.
Баюшки ба́ю-баю́.
Мать
Щеки бледнеют, слабеет дыханье…
Да замолчи же, молю!
Смерть
Доброе знаменье — стихнет страданье.
Баюшки ба́ю-баю́.
Мать
Прочь ты, проклятая! Лаской своею
Сгубишь ты радость мою!
Смерть
Нет, мирный сон я младенцу навею.
Баюшки ба́ю-баю́.
Мать
Сжалься! Пожди допевать хоть мгновенье
Страшную песню твою!
Смерть
Видишь — уснул он под тихое пенье
Баюшки ба́ю-баю́.
414. Серенада («Нега волшебная, ночь голубая…»)
Нега волшебная, ночь голубая,
Трепетный сумрак весны;
Внемлет, поникнув головкой, больная
Шепот ночной тишины.
Сон не смыкает блестящие очи,
Жизнь к наслажденью зовет,
А в полумраке медлительной ночи
Смерть серенаду поет:
«Знаю: в темнице суровой и тесной
Молодость вянет твоя.
Рыцарь неведомый, силой чудесной
Освобожу я тебя.
Старость бездушная шепчет напрасно:
Бойся любви молодой!
Ложно измыслила недуг опасный,
Чтоб не ушла ты со мной.
Но посмотри на себя: красотою
Лик твой прозрачный блестит;
Щеки румяны; волнистой косою
Стан твой, как тучей, обвит.
Пристальных глаз голубое сиянье
Ярче небес и огня;
Зноем полуденным веет дыханье —
Ты обольстила меня!
В вешнюю ночь за тюремной оградой
Рыцаря голос твой звал…
Рыцарь пришел за бесценной наградой;
Нас упоенья настал!»
Смолкнул напев; прозвучало лобзанье…
В долгом лобзании том
Слышались вопли, мольбы и стенанье —
Тихо всё стало потом.
Но поутру, когда ранняя птица
Пела, любуясь зарей.
Робко в окно заглянувши, денница
Труп увидала немой.
415. А. А. Фету[423]
Словно голос листвы, словно лепет ручья,
В душу веет прохладою песня твоя;
Все внимал бы, как струйки дрожат и звучат,
Все впивал бы цветов и листов аромат.
Все молчал бы, поникнув, чтоб долго вокруг
Только песни блуждал торжествующий звук,
Чтоб на ласку его, на призыв и привет
Только сердце б томилось и билось в ответ…
416. «Не смолкай, говори… В ласке речи твоей…»[424]
Не смолкай, говори… В ласке речи твоей,
В беззаветном веселье свиданья
Принесла мне с собою ты свежесть полей
И цветов благовонных лобзанья.
Я внимаю тебе — и целебный обман
Сердце властной мечтою объемлет,
Мне мерещится ночь… в лунном блеске туман
Над сверкающим озером дремлет.
Ни движенья, ни звука вокруг, ни души!
Беспредметная даль пред очами.
Мы с тобою вдвоем в полутьме и тиши,
Под лазурью, луной и звездами.
Только воды дрожат, только дышат цветы
Да туманится воздух росистый,
И, горя сквозь туман, как звезда с высоты,
В душу светит мне взгляд твой лучистый.
В беспредельном молчаньи теней и лучей
Шепчешь ты про любовь и участье…
Не смолкай, говори… В ласке речи твоей
Мне звучит беспредельное счастье!
417. Забытый[425]
Он смерть нашел в краю чужом,
В краю чужом, в бою с врагом;
Но враг друзьями побежден, —
Друзья ликуют, только он
На поле битвы позабыт,
Один лежит.
вернуться
425
Музыка Мусоргского (1874). Под впечатлением картины В. Верещагина (из туркестанского цикла, выставленного в 1874 г.), вскорости снятой «по распоряжению властей».