Тяжким был этот путь даже для очерствевшего сердцем князя Андрея. Бешеный азарт погони уже прошел. Андрей хмуро поглядывал на дело рук своих и опускал голову, встречая тоскующие взгляды пленников. Что-то похожее на чувство вины шевелилось в душе Андрея, но он отгонял это чувство, повторяя: «Ничего! Ничего! Сомну князя Дмитрия, и установится на Руси тишина и благолепие, как в стародавние удельные времена! Любая цена, заплаченная за это, не будет велика!»
Стольный Владимир встретил нового правителя настороженно, но покорно. Как и было договорено с владимирскими боярами, за городские стены вошли с Андреем только Кавгадый, Алчедай, избранные из тысячников да небольшой отряд нукеров-телохранителей. Остальная орда стояла в кибитках на Раменском поле. Старики припомнили к случаю, что там же, против Золотых ворот, раскидывал когда-то станы хан Батый, готовясь приступать к Владимиру. Но тогда татар встречали копьями да стрелами, а ныне Кавгадыю и Алчедаю бояре кланяются в пояс и приносят подарки…
И новый великий князь ныне не на крепостной стене стоял, к битве с иноверными языцами изготовляясь, а бок о бок с ними, будто брат кровный, въехал под колокольный звон через Золотые ворота…
Невеселым был величальный пир, устроенный по обычаю в хоромах Детинца. И яств было много, и медов хмельных, и дудочники дудели, и скоморохи сыпали шутками-прибаутками, и медведи ученые плясали вразвалку, а — невесело! Будто два идола языческих, восседали по сторонам великокняжеского кресла Кавгадый и Алчедай. Им подносили на серебряных подносах дары: отдельно от боярского Нового города, отдельно от посада, отдельно от удельных князей. А сколько золота и серебра отвалил за помощь сам Андрей Александрович, можно было только гадать. Но, видно, отдано было богатство немалое, потому что ордынцы сидели умиротворенные, щурили раскосые глаза, словно сытые коты…
Спустя малое время татарское войско, отягощенное добычей, потянулось обратно в свои степи. Татары уходили неторопливо, без опаски. Кое-где пограбили села близ дорог, но делали это как-то лениво, вроде бы неохотно. Видно, ублажены были неслыханной добычей и прихватывали еще, что попадалось под руку, больше по привычке своей разбойной.
Пережила многострадальная Русь и эту татарскую рать, стали возвращаться люди на пепелища. Жизнь входила в обычную колею. Только по хоромам владимирского Детинца расхаживал теперь, по-хозяйски стуча сапогами, не Дмитрий Александрович, а его младший брат Андрей. Куда отъехал Дмитрий, люди не знали. Иные говорили, что сел он в Великом Новгороде и собирает полки, а иные выдавали за верное, что бежал Дмитрий от татарской рати за Варяжское море и будто бы намерен наймовать в свейской земле[91] за копорское серебро рыцарскую дружину. Первое ли верно, второе ли — кто знает? И так, и так выходило, что вскорости ожидать возвращенья Дмитрия нельзя. Оставалось приноравливаться к новому господину, великому князю Андрею Александровичу.
Не было к Андрею во Владимире ни любви, ни уваженья. Да и за что любить-уважать такого князя? Раздул усобную войну, рати татарские привел на старшего брата, на крови и слезах народных поднялся!
Сам Андрей хоть и гордился на людях, но чувствовал себя неуверенно. Вести от Семена Тонильевича задерживались. «Как встретили Дмитрия в Новгороде? — мучился сомнениями Андрей. — Не поставило ли вече под его знамя новгородское ополчение? Если так, то беда!» Татары ушли, и ничего, кроме немногочисленных городецких дружин, не мог теперь противопоставить Андрей своему брату-сопернику…
Как бы возликовал Андрей Городецкий, ханской милостью восшедший на великокняжеский стол, если бы мог чудом перенестись из владимирского Детинца на синий лед Ильмень-озера!
…Ночной угрюмый лес остался позади. Сани Дмитрия Александровича легко скользили по озерному льду. За спиной, над зубчатой стеной прибрежного леса, поднималось багровое январское солнце. Длинные черные тени бежали впереди коней. Переяславские дружинники, изнуренные ночным переходом, сонно покачивались в седлах. Позади были сотни верст трудного пути по заснеженным лесам, по волчьим тропам. Путники знали, что светлый озерный простор — не надолго, что за Ильмень-озером снова пойдут леса до самого Копорья, но все-таки радовались перемене.
Веселый перестук копыт на льду разбудил Дмитрия Александровича. Он откинул медвежью полсть, приподнялся в санях. Тотчас же подъехал Антоний. Бобровый воротник и борода переяславского боярина заиндевели, щеки побагровели от мороза, но смотрел он по-прежнему бойко, весело, поклонился великому князю с завидной легкостью.