— И у нас, — кивает Лариса. — Растила хризантемы Володе в школу — так все листочки свернулись.
Володя, миловидный сын Перевалова и Ларисы, сидит тут же, вжавшись спиной в скамейку и уставившись в смартфон. Глядеть на него смешно. Он — честная середина между белокурым Переваловым и армянской Ларисой.
— Как поют-то, — Перевалов возвращается из туалета и, ополоснув под краном большие руки, втискивается третьим на скамейку. — Трение же обычное, скрежет — а как звучит!
Перевалов снова подливает себе в стакан пива. Лариса с ненавистью смотрит на пузырящуюся струйку.
Перевалов — запойный алкоголик. Так сказала его первая жена Любка двадцать лет назад. Перевалов был тогда еще молодым, с золотистой бородой и пронзительно голубыми глазами. Мастерская находилась недалеко от нас, прямо в квартире, куда он переехал из деревни с Любкой и маленькой дочкой, которая вечно гостила у бабушки. Мы с мамой любили заходить к нему вечером. Перевалов был приветливый хозяин и талантливый рассказчик. В город переехал недавно. Его знакомства не без помощи моей мамы ширились. Вскоре частым гостем в его мастерской стала одна светская дама со связями, кандидат технических наук. Появлялась она в отсутствие жены, которая работала медсестрой и дежурила в больнице сутки через трое. На полотнах Перевалова появился новый тип женщины с большим задом и маленькой острой грудью. Женщина со связями скупала полотна с женщиной с задом. Любка посмеивалась и уходила на дежурство. Пока женщина со связями не зашла совсем далеко и не принялась носить во время посещения Любкин халат. А однажды взяла и срезала с халата все пуговицы. Бедный Перевалов никак не смог это объяснить. Это было одно из самых нетривиальных, но очевидных доказательств измены. Чувствовалась крепкая научная база. Все-таки женщина с ученой степенью — это женщина с ученой степенью.
Перевалов был изгнан из семьи и перекочевал в квартиру к женщине со связями. Несмотря на связи, квартира была маленькой и захламленной. Помимо самой женщины там обитали ее мать и старшая сестра-пианистка, стоящая на учете в психдиспансере.
За полгода Перевалов был изучен вдоль и поперек. Новых содержательных срезов и пластов, кроме уже известных, обнаружено не было. Он пил, плохо зарабатывал и стал повторяться, изображая женщину с большим задом и острой грудью. «Ибо женщина, она не только бездна, но еще и предмет», — говорил Перевалов. Сторон у предмета было не так много, как могло сначала показаться.
Заполучив женщину в кресле, женщину у окна, женщину летящую, женщину, пьющую кофе, женщину лежащую, женщину с флейтой и женщину с виолончелью, женщина со связями отправила Перевалова в его маленькую загородную квартирку, которая досталась ему после стремительного развода и размена квартиры-мастерской.
Там Перевалов начал пить и спокойно без истерик гибнуть, но его нашла Лариса.
— До какого числа выставка? — спросила мама.
Лариса была художницей, и они с Переваловым выставлялись вместе. Поговаривали, что Лариса талантливее.
— Еще неделю, — Перевалов шумно допил пиво. — Один хрен ничего не продается.
— Место плохое, непроходное, — сказала мама
— Это да. Но и на проспекте ничего не покупают. Картины никому не нужны, — буркнул Перевалов.
— А сколько стоят «Желтые цветы»? — спросила я.
Натюрморт с желтыми цветами я видела на выставке. Это был шедевр.
Перевалов посмотрел на меня ласково:
— Тебе за пять отдам.
— Аствац им![29] — Лариса потемнела лицом.
— Тот большой желтый натюрморт?! — переспросила я.
— Да. В воскресенье можешь забрать.
На мой взгляд, это была лучшая его работа. Лариса смотрела в пол. Перевалов — мне в глаза. Я вспомнила то, что не хотела вспоминать. Как однажды, спасаясь от дождя, забежала к нему после университета. Он напоил меня, продрогшую, чаем. Я никак не могла согреться, и он налил деревенской наливки. Себе и мне. Потом спросил:
— Хочешь, рисовать тебя научу? Это легко.
Я взяла длинную кисточку. Он взял мою руку в свою большую ладонь и стал водить прямо по нарисованной уже, свежей картине.
— Испортится же! — испугалась я.
— Лучше станет.
Он развернулся, посмотрел своими синими глазами, золотая борода защекотала мне щеку.
Голый Перевалов был гипсово бел и так грубо слеплен, что наводил скорее на мысли о силе тяжести и трения, чем о любви. На меня напало оцепенение. Перевалов, который, похоже, всю жизнь имел дело с более расторопными девицами, тоже растерялся. Мы неловко повозились минут пятнадцать как два прыщавых восьмиклассника.