Все это касалось всех девушек, кроме одной. К ней это не относилось ни в малейшей степени. Эта девушка была самой обычной красавицей, настоящей выдающейся красавицей, она была представительная plus[47], и Билли интервьюировал ее первой. Но в ее реакции на первый вопрос — о Глории Баттерфилд — было что-то неправильное. Она совершенно не нервничала. Без всякого намека на колебания она сказала, что Глория Баттерфилд была презренной личностью, не только подлой, но еще и глупой впридачу, глупой, потому что позволила себя поймать во время своей подлой акции. И она, конечно же, заслужила то, что получила. Всякая девушка, будь она столь же вероломна, заслуживает, чтобы ее разорвали на куски дикие собаки.
Вот это замечание о Глории Баттерфилд, разорванной на куски дикими собаками, и обеспокоило Билли Спанглера. Билли никогда и никому ничего не говорил об этом. Он узнал это от Брейдена Пирса, но под клятвой, что будет держать язык за зубами, и то только благодаря почти братским отношениям, каких он добился с великим человеком, жившим через дорогу. Он никогда в жизни даже намеком не проговаривался об этом и был абсолютно уверен, что Брейден тоже никогда не будет распространять эту информацию вне самого узкого круга Проекта. Тот факт, что девушка выдала эту информацию, взволновал его. Он замер, когда она выдала это. Он думал, что тщательно хранит свой секрет, но почувствовал, что его лицо пылает, и быстро перешел ко второму вопросу, «Что вы думаете о любви?». Ответ красавицы и на этот вопрос немного смутил его.
Она посмотрела Билли Спанглеру прямо в глаза, у нее даже ресницы не шевельнулись, и сказала ему:
— Если честно, опыта у меня никакого нет, но идея мне нравится!
Нет, это был не приличествующий девушке ответ на второй вопрос, но он не был и так уж серьезно неправильным. Но вот ответ на вопрос о Глории Баттерфилд беспокоил его, и в то же время Билли не мог вот так сразу выставить девушку. Он знал, что должен был, но не мог.
И вот что он сказал девушке — если процитировать его точно:
— Подождите где-нибудь здесь.
— Где? — спросила она, и он велел ей посидеть у края стойки и взять себе кофе и сэндвич.
Девушка широко улыбнулась и подчинилась его указаниям, а глаза Билли следовали за нею, пока она удалялась от него. На ней была шерстяная юбочка в клетку, плотно облегающая ее бедра, а бедра были той формы, что так фатально понравились ему у Большой Эдны, только чуточку поменьше и, видимо, потверже. Груди же были даже больше, чем у Большой Эдны. «Зрелые титьки» из секретного словаря Билли тут уже не подходили. Нет, тут лучше было «прямо под ладонь»!
Интервью продвигались довольно быстро, Билли в каждой девушке находил какой-нибудь изъян, и уже через полчаса девушка, давшая неверный ответ про Глорию Баттерфилд, осталась одна из всего списка. Она уже допила свой кофе, а также заказала кусочек пирога «грэхем», а это очень жирный и липкий от жженого сахара пирог с хрустящей корочкой из муки грубого помола, то есть десерт, который девушка с высоким мнением о своей фигуре никогда бы не заказала. Эта девушка, очевидно, о ней не думала. «Какая у нее худенькая фигурка, и груди — „прямо под ладонь“, можно и не пробовать». Она сейчас осматривалась по сторонам, сидя на табурете у стойки, и улыбалась через все кафе Билли Спанглеру, который сознательно разместился за кассовым аппаратом, обнаружив, что остался с нею вдвоем. Наступила самая спокойная часть утра — между десятью и двенадцатью — и две девушки, уже работающие у него, сидели снаружи на скамеечке перед входом в кафе и выглядели свежо и зазывно — в соответствии с требованиями Билли. Таким образом, времени было достаточно, чтобы устроить новенькой настоящий допрос. У нее было так много всего в ее пользу, и тот странный сюрприз, который он получил от нее, задав вопрос про Глорию Баттерфилд, должен был иметь простое и легкое объяснение.
— Итак, милая моя, — сказал он, всегда обращаясь к девушкам с легкой нежной фамильярностью, как старший брат, — вы сказали одну вещь, которая меня немного беспокоит, вы, наверное, догадываетесь, что я имею в виду. Почему вы упомянули про «диких собак»?