И дальше, что потом?
До тех пор я не понимал, как ужасно люди боятся темноты, особенно полной и внезапной, даже если свет, который ей предшествовал, исходил всего лишь от свечи, мигавшей перед тем как угаснуть.
Гости пришли в движение. Они спотыкались и падали друг на друга в паническом бегстве к двери на Бликер-стрит, все, кроме Моизи, Фигнер и меня.
Фигнер чиркнула спичкой и прекратила свое шипение. А Моизи, которая, казалось, так и не заметила ни этого шипения, ни бегства гостей, повторила свое объявление с небольшим изменением.
— Мир рассудка перестал быть устойчивым для меня. Когда-то он был таким, теперь — нет. У меня закончились все мои краски, льняное масло и пинен все вышли, кисти стерлись до патрона на занозистых ручках. Так обстоят дела, хотя сказать, что они обстоят, могло бы показаться шуткой, если бы это не было временем, когда…
— Ссссссссс!
— Поскольку о делах в таком состоянии нельзя сказать, что они обстоят, или даже стоят. Однако…
— Ссссссссс!
— Однако, при любых обстоятельствах, прежде, чем капитулировать, природа всего сущего требует сопротивляться до последнего.
Сколько это могло бы продолжаться — предмет для размышления, но в этот момент стая сопровождающих Фигнер гиен, почувствовав, вероятно, что она записала на свой счет победное очко, начала тянуть ее обратно по коридору на улицу, иногда чиркая спичками, и это напомнило мне как колония муравьев тащит свою царицу, и одновременно — что это некорректное утверждение, потому что в этот момент я ни о чем не думал: об этом я думаю сейчас, задним числом, о большом плодовитом насекомом, что-то вроде матки гигантского странствующего муравья, которую с жужжанием тащат в свою колонию злобные создания, как на снятой через лупу фотографии — я видел ее в «National Geographic».
В прошлом месяце я получил письмо-отказ от журнальчика под названием «Это», и редакторша нацарапала на нем «Бессвязность есть, но нет». Ну и прекрасно.
А что касается связности, я всегда стараюсь писать логично.
Я остался один с Моизи, то есть, я хочу сказать, что я тогда остался один с Моизи. Мы не могли видеть друг друга, но наши руки касались.
— Это Фигнер была на приеме? Она слышала объявление? Кто свистел в свисток? Свет был таким слабым —…
— Милая, ты не помнишь?
— Они все?
— Что?
— Ушли, не дождавшись просьбы?
— Нет, нет, если ты имеешь в виду Тони.
— Я имею в виду и Джейн тоже.
— Конечно, и я думаю, актриса.
— Но она потеряла сознание, она, она потеряла, она упала на пол, я думаю, намерения у нее были хорошими, но она упала!
— Моизи, дорогая, все повторяется, а это тот случай, когда все повторится в слухах и сплетнях. Время, на это потребуется какое-то время, а также помощь «Life», «Fortune» и «People»[8], но о приеме сообщат, и в конце концов —…
— Да, я знаю, я знаю. Итак, прием закончился.
Я подумал, что подхватил от Чарли жар, потому что заговорил стихами.
— Вечер прошел, и погашены свечи.
Не очень смешно, но потом:
— Ступай, дорогой, мне надо помолиться. Это лучше делать одной.
Так она выставила и меня, мягко.
Весь обратный путь до прямоугольника с крючками я пел ту песню, от которой я плачу. Вы помните? «Killing Me Softly with His Song…»
Я уверен, вы уже поняли, что в настоящее время нет никаких условий для приведения вещей в порядок.
Не распространяясь насчет этого замечания, позвольте мне включить краткий отчет очевидца о столкновении Моизи и Фигнер еще в одном случае — за месяц или около того до приема по случаю объявления.
Это была выставка портретов Дона Бакарди в музее возле того места, что когда-то называлось «Коламбас Серкл»[9], а может, и сейчас так называется.
Я пошел с Моизи.
Мы пробыли там меньше пяти минут, любуясь портретами, когда началась большая суматоха у одного из лифтов, который только что приехал. Я понял причину и повернул Моизи к ней спиной.
Да, это была Фигнер, с сопровождением.
Она едва вышла из лифта, а может, еще и не вышла, когда раздался ее феноменально пронзительный голос:
— О господи, выставка реалистических портретов, и это когда в моду вошли мои непортреты!
Вариации этого крика эхом отдались от ее свиты. Это произвело охлаждающий эффект на большой зал, хотя он был забит до отказа, и жара тел было бы достаточно, чтобы обогреть его даже без ради…