— Мэртл. Мэртл, Мэртл! — А потом он начал выкрикивать и мое имя:
— Цыпленок, Цыпленок Цыпленок!
Раз или два она сказала равнодушно:
— Может мне спуститься и заставить его заткнуться, чтобы не орал?
Но я сказал:
— Орать полезно для его легких. — И мы продолжали развлекаться на нашем чердаке. Крики постепенно ослабевали, и вскоре посте восхода солнца прекратились, стало тихо, и я подумал про себя: «Лот мертв».
Я позвал Мэртл, она спустилась вниз. Мы стояли вдвоем перед дверью и смотрели на него.
— Бедняжка, — сказала Мэртл. Она начала плакать. Но не очень сильно и не слишком долго.
— Все к лучшему, — сказал я ей, и она вскоре подтвердила, что и по ее мнению, так оно и есть.
В ту зиму мы поженились. Я думаю она давно готова была к этому, но немножко покочевряжилась, делая вид, что никак не может решить, вернуться ли ей в спортивный дом в Мемфисе или остаться здесь. Я делал вид, что мне вес равно, как она решит, поэтому она походила еще и сказала:
— Да, я остаюсь здесь.
Так мы и поженились — первого декабря. У нас есть свои трудности, но мы справляемся с ними, как справляются большинство молодых пар по стране. К концу лета мы ждем ребенка. Если будет мальчик, мы назовем его Лотом, в честь моего брата, а если девочка, мы назовем ее Лотти.
В моей жизни кажется все выправилось. Я больше не волнуюсь по поводу духовных ворот, которые проповедник велел держать закрытыми. Есть ворота, нет ворот, это никого не спасает от трудностей. А, кроме того, кто из нас знает что-нибудь о Царствии Небесном? Я ухаживаю за землей, и я честен теперь с ней, и не делаю вид, что я не такой, какой я есть — грешное существо, желающее удовлетворения, и вполне вероятно, что я получу его в полной мере.
Однорукий
(Киносценарий)
Олли, мужчина-проститутка, довольно легко одетый для зимы, дрожит от холода на безликом углу Нового Орлеана.
Голос рассказчика: «Молодой человек на углу, очень молодой, почти мальчик, конечно, актер, и по роли, которую он должен играть по сценарию, должен быть одноруким. Он должен быть одноруким, кроме тех немногих сцен, когда показывается, как он потерял свою руку, еще до того, как он стал проституткой. В фильме вы увидите, что свою руку он не поднимает, не использует, и она всегда безжизненно висит. Считайте, что ее вообще не существует. Наш рассказ начинается…»
— Эй, Сэм! — зовет кого-то на улице Олли.
Продавец горячего тамале[48] подкатывает свою дымящуюся тележку к тумбе, у которой стоит Олли.
— Дай мне штук шесть. Хочется чего-нибудь горячего. Тот, кто сказал, что в этом городе нельзя отморозить яйца, никогда не был здесь зимой.
— А чего не оденешься потеплее? — спрашивает Сэм.
Раздается голос Вилли, слегка «педерастический»:
— Олли нужно показывать свой товар.
— Вилли, разверни мне этот, — говорит Олли, горько улыбаясь.
К ним подходит Вилли, чуть сильнее играющий женщину, чем средний педераст.
— Я видел в цирке одного безрукого мужчину, который намазывал масло на хлеб ногами, — говорит Вилли, разворачивая тамале.
— Я в цирке не выступаю. Какого черта…
— Это процент за работу, — говорит Вилли, съедая тамале. Потом он разворачивает второй тамале и пытается всунуть его Олли в рот.
— Кончай паясничать! — разъяряется Олли, выхватывает тамале у Вилли, с огромной скоростью съедает его, потом и второй. — Они кладут туда только крысятину с перцем, но желудок согревается. Остальное можешь забрать себе.
Слышен крик чайки. Олли с завистью смотрит за ее полетом большими потерянными голубыми глазами на худом готическом лице.
— Мне рассказывали, что если долго стоять неподвижно на берегу моря, — улыбается он, — над тобой обязательно пролетит чайка и насрет на тебя золотом. — Хрипло смеется. — Это правда или выдумка?
Вилли мрачно смеется.
— Что-нибудь заработал сегодня?
— Совершенно пустой день, — качает головой Вилли.