Наконец дорога перевалила через Чертову гору и пошла под уклон. Здесь пришлось спешиться и вести лошадей в поводу, так как этот склон был намного круче. Спешившись, Ульрих, как ни странно, почувствовал себя в большей безопасности — во всяком случае, его уже никто не мог сбросить с коня.
Марко, придерживавший свою клячу, чтобы не скатилась по склону, вдруг с шумом втянул в себя воздух.
— Сдается мне, ваша милость, что где-то палят кабана, — заметил он.
— Неплохой у тебя нюх. — Ульрих, в свою очередь принюхиваясь, подтвердил: — Точно, запах паленой щетины…
— Господи! — закрестилась Марта. — Не оставь рабов твоих, упаси нас от врага рода человеческого!
— Уж не думаешь ли ты, дуреха, что мы до преисподней добрались? — усмехнулся Ульрих.
— Да ведь как сказать, ваша милость, — поддержал дочку Марко. — Известно, какой приличный человек возьмется в этакий-то час кабана жарить, да еще на Чертовой горе!
— Зажгли бы факел, — попросила Марта, — хоть посветлее будет.
— Вот как раз этого-то делать не надо, — наставительно произнес Ульрих. — Пламя обладает способностью притягивать к себе стрелы…
Стало совсем темно, потому что луна наглухо ушла в набежавшую тучу.
— Может, опять коням морды и копыта замотаем? — предложил Марко.
— По-моему, не стоит, старина! В темноте да на крутом склоне это все равно не поможет, и оружие наше брякает, камни с дороги катятся, ветки трещат — шуму не меньше будет. Да и потом, лучше, если мы шуму произведем побольше. Если кто и жарит сейчас в лесу кабана, так наверняка не ожидает встречи с большим отрядом.
— Нас-то всего трое, — напомнил Марко.
— Так, значит, надо орать и шуметь так, чтобы все думали, что нас тут тысяча! — И, набрав побольше воздуха в легкие, Ульрих заорал на весь лес:
Марко и Марта заржали так громко, что эхо, рассыпавшись по стволам деревьев, по горным обрывам и скалам, ответило такой многоголосицей хохота, словно рассмеялись добрых три, а то и четыре сотни лихих удальцов. Марта, хорошо знавшая все кабацкие песни, приободрилась и заревела хриплым контральто:
Эхо от первого куплета смешалось с эхом от второго куплета, создав полное впечатление, что через леса и горы движется многочисленная колонна людей, да такая большая, что пока до хвоста колонны доходит первый куплет, в голове уже начинают третий.
— А ты чего молчишь, скотина? — прикрикнул Ульрих на Марко. — Слов, что ли, не знаешь?
Марко кашлянул так, что, будь уже изобретены пушки, можно было решить, что это выстрел из бомбарды, и заревел — лес завибрировал и затрясся от его густого пропитого баса:
Четвертый куплет грянули хором, причем Ульрих аккомпанировал себе лязгом меча по щиту, Марко — колотя обухом топора по чугунному котелку, а Марта — палкой по запасному шлему Ульриха.
Вряд ли стоит утверждать, что эта песня, о достоинствах которой читатель может судить лишь по словам, имела столь же прелестную мелодию, как, скажем, значительно более поздние «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес» либо «Аллон, анфан де ля Патри»[5]. Не стоит также утверждать, что это было высокохудожественное трио, исполнительское мастерство которого могло доставить удовольствие поклонникам классического вокала. Все трое, естественно, орали кто во что горазд, преследуя лишь одну цель — наделать как можно больше шума. Многократно повторенный эхом и усиленный акустическим резонансом, этот шум как бы пробудил Чертову гору. И Тойфельсберг, и весь его дикий нехоженый лес, и все поляны, скалы, ложбины, урочища заполнились какофонией звуков, которую организовали эти три забубенные головушки. Какофония все усиливалась, потому что песня была длинная и к тому же от куплета к куплету становилась все непристойнее.