Порой Милдрэд замечала, как над ней склоняются какие-то незнакомые люди, — их лица казались ей грубыми и неприятными. Она закрывала глаза, чтобы никого не видеть. Но от нее не отставали, ее теребили, чем-то поили. Кажется, молоком. Уговаривали поесть, и, наверное, когда к ней подносили кусок мягкой разваренной курятины, она жевала ее.
Однако в какой-то миг саксонка пришла в себя, ощутив вокруг некое оживление. Приподняв полог носилок, она увидела, что находится среди обширного, огороженного каменной стеной двора.
Светило солнце, всюду сновали какие-то люди, то и дело мелькали яркие ливреи, мимо проходили грумы, ведущие лошадей, между возов куры расклевывали конские каштаны. И все были оживлены и веселы, перебрасывались шуточками, у подвод, играя, бегали дети.
— Где это мы? — впервые за все время спросила саксонка.
— Хедингем, — отозвался один из сопровождавших ее конных охранников.
Милдрэд поняла: Хедингем — один из королевских замков в соседнем с Норфолком графстве Эссекс. Сюда, видимо, ее и отправил принц Юстас.
Возле самого донжона ее позволили выйти из носилок. Какие-то люди в богатой одежде с интересом смотрели на нее, лица некоторых даже показались ей знакомыми, но она все еще была слишком погружена в свое горе, чтобы отвлекаться на окружающих. Поэтому покорно позволила провести себя, долго поднималась по затемненной винтовой лестнице. Ее оставили в небольшом покое, довольно роскошном, но с решеткой на окне.
«Я в узилище», — отметила девушка. Но особо не волновалась. У нее было ощущение, что после того, как она склонилась над неподвижным, окровавленным Артуром, ее ничто не сможет потрясти.
Поэтому она и была так спокойна, когда к ней пришли какие-то женщины, стали спрашивать, не угодно ли чего? Милдрэд попросила, чтобы ее проводили в часовню: ей хотелось преклонить колени перед распятием, воззвать к Всевышнему и молить Его принять душу умершего без покаяния Артура.
— Миледи, сейчас это невозможно, — ответили ей.
— Почему? Разве мы не в христианской стране?
Прислужницы переглянулись. Крепкие, с мужеподобными грубыми лицами, они больше походили на стражей, чем на прислугу. Одетые в добротные одеяния и чистые полотняные вимплы [40], что отнюдь не делало их миловидными, женщины выглядели настолько хмурыми и несговорчивыми, что девушка подумала: это чудовище Юстас никого иного приставить к ней и не мог. Ибо теперь она его пленница.
Наконец одна из прислужниц сказала, что, возможно, позже они и отведут ее в часовню, но пока леди следует привести себя в порядок после долгой дороги.
Милдрэд позволила снять с себя широкий черный шазюбль [41], причем содрогнулась, сообразив, что это накидка Юстаса. Со служанками она была покорна и бесчувственна, позволила им раздеть себя, обмыть и переодеть, потом неподвижно сидела, когда ее расчесывали и заплетали волосы в косы. Одна из женщин с неким подобием улыбки показала девушке ее отражение в округлом полированном диске зеркала. Оно несколько искажало изображение, но все же Милдрэд увидела, что на ней одеяние из рыжего бархата, украшенное золотистыми узорами на плечах и широких ниспадающих рукавах; ее аккуратно заплетенные косы покоились на груди, поверх них была надета бежевая шапочка с плоским верхом и с облегающей щеки и подбородок полоской кружевной ленты. Милдрэд так давно не носила ничего светлого, что поглядела на себя с некоторым удивлением.
— Вы довольны, миледи? — спросила одна из служанок.
— Что? Довольна ли я? Как я могу быть довольной, если все, чего я хочу, — это умереть!
В ней вдруг проснулась ярость, а с ней пришли силы. И она так ударила по отражению в диске, что служанка выронила его и зеркало упало с громким металлическим звуком. А Милдрэд вдруг стала кричать на них, гнать, выталкивать. Служанки, несмотря на то что были крепкими и высокими, поспешили покорно удалиться, закрыли за собой дверь и переглянулись. Одна сказала:
— Ну что, может, опять дадим ей макового настоя? Чтобы утихомирилась и вновь спала, пока его милость не явится.
Вторая, наблюдая за пленницей в маленькое зарешеченное окошечко в двери, отрицательно покачала головой.
— Не стоит усердствовать с настойкой. Да и угомонилась она, вон хоть и мечется, но не вопит. А начнет шуметь… Кто же знал, что в Хедингем прибыла королева? А принц велел, чтобы саксонка не привлекала к себе внимания. Так что пусть пока посидит, а начнет выть — тогда и опоим ее.
40
Вимпл — женский головной убор времен Средневековья, нечто вроде апостольника монахинь: цельный покров с отверстием для лица, ниспадающий на плечи.
41
Шазюбль — верхняя накидка вроде плаща, цельнокроеная, с отверстием для головы, спереди не раскрывалась, но для удобства имела разрезы по бокам.