Роланд
— Здорово, старина!
— Привет, дружище! Вот это да! Тебя и не узнать совсем, загорел, весь оброс мускулами, как будто тебя тренировали на роль современного Тарзана.
Герд с восхищением смотрел на Роланда Хильдебрандта, которого не видел несколько месяцев.
— Ну рассказывай, как дела? Где побывал за это время? — Герд нетерпеливо дергал его за пуговицу куртки.
— Нет, так не пойдет, — серьезно ответил ему Роланд.
Они стояли у главного входа университета, и торопливо сновавшие студенты то и дело задевали их.
— Я предлагаю тут же укатить на твоем «вагене» 20. Айда ко мне на чердак. У меня есть несколько бутылок отличного кульмбахского пива. И мы обсудим не спеша все мировые проблемы. Идет?
Роланд так заразительно и смачно обрисовал ситуацию, что Герд не стал долго сопротивляться.
Через несколько минут они уже сидели у него под крышей.
Герд окинул взглядом хорошо знакомую мансарду. Он не был здесь, пожалуй, с мая. Сейчас был конец ноября. Обстановка комнаты почти не изменилась. Только на стене теперь висела сабля и крест-накрест с ней — старый изогнутый нож с резной ручкой. Такие ножи Герд видел в фильмах о пиратах. На письменном столе лежали большие морские ракушки. Он взял одну из них и поднес к уху. До него явственно донесся далекий шум прибоя.
— Что, слышно, как поет океан? — улыбаясь, спросил его Роланд.
Герд кивнул.
— Да, старина, море — это прекрасно. Ничто не может сравниться с ним. Я бы рассказал тебе, какое оно, море. Но боюсь, что не сумею передать и малой толики того, чем оно действительно является. Море — словно настоящая, большая любовь. А разве ты можешь рассказать другому, что такое любовь? Ее надо чувствовать самому. Когда она приходит, тебя поднимает ввысь неведомая сила и несет куда-то вдаль. Ты не знаешь, куда и зачем, и, отдавшись всецело этому чувству с сердцем, замирающим от сладкой жути, летишь навстречу зыбким миражам счастья, к берегу Смутной надежды, в бухту Неизведанных наслаждений…
— Вот это да! Лирический экспромт гейдельбергского матроса! — Голос Герда немного поддразнивал.
— А ну тебя! — обиделся Роланд. — Я к тебе со всей душой, а ты опять оседлал своего гнедого Сарказма.
— Не стоит обижаться, Роланд, — примирительно заговорил Герд. — Лучше бы достал свое хваленое кульмбахское. Говорят, это самое крепкое пиво в мире.
Роланд притащил из угла комнаты ведро, где стояли бутылки с пивом. Он обложил их кусками льда, но лед уже расстаял, и бутылки стояли в холодной воде.
Пиво оказалось действительно отличным и в меру охлажденным. Потягивая его, приятели не спеша делились друг с другом новостями.
Роланд Хильдебрандт, сдав летние экзамены, завербовался простым матросом на все лето на торговое судно, обслуживавшее Гамбург фруктами и товарами из африканских и азиатских стран. Причин для такого решения, неожиданного для его друзей, да и для него самого, было несколько. Во-первых, ему не хотелось возвращаться под родительский кров и все лето выслушивать нудные наставления отца о смысле жизни и о том, как надо в ней добиваться успеха. Будучи не в состоянии осуществить свои глубокие познания на практике, Хильдебрандт-старший, считавший себя неудачником, еще при жизни решил обогатить своим драгоценным опытом единственного сына. Последний, однако, отнюдь не спешил лишать отца его последнего достояния и весьма критически относился ко всякой нематериализованной теории.
Во-вторых, ему хотелось немного заработать на следующий год. Как там ни говори, но, даже получая стипендию, что уже выводило его вперед по отношению к девяти другим студентам 21, Роланд должен был подрабатывать, чтобы продолжить нормальную учебу.
Он мог бы назвать еще немало веских причин своего решения, но две из них были наверняка для него важными. Ему хотелось в новой, непривычной обстановке избавиться, наконец, от своей потерянности, которая мучила его после разрыва с Эрикой. И кроме того, испытать себя, чего же он стоит как мужчина, может ли выдержать лишения и трудности сурового матросского труда. Где-то в глубине души он понимал, что это было бегство к бескрайнему, неведомому морю, бегство от самого себя, от мучивших его сомнений, от странного чувства неуверенности в собственной правоте, которое приходило к нему по ночам в мансарду и, тихо присаживаясь на краешек постели, молча смотрело на него осуждающими глазами Эрики.