Опыт, о котором ведется здесь речь, это плавания Колумба через Атлантику и открытие ее западных берегов. Ведь Колумб утверждал до конца жизни, что достигнутые берега принадлежат азиатскому континенту. Комментаторы спорят: верил он в это сам или только делал вид, что верит. Так или иначе, но не только Колумб, а никто из европейских моряков и ученых не могли еще на рубежа XVI столетия окончательно разобраться в распределении сущи и моря. Ни один из них не слыхал ничего о Великом' океане Земли.
Прошли годы. В XVI веке один год нередко приносил больше сведений о Земле, нежели целые столетия в раннем средневековье. Не так много понадобилось времени для того, чтобы европейцы, высадившиеся на атлантическом побережье Центральной Америки, достигли ее противоположного берега и увидели впервые тихоокеанскую даль. Но размеры водных пространств узнаются не с суши. Океанскую дорогу мало увидеть издали. На нее предстоит вступить, ее надо пройти.
Корабли отправляются в плавание. Этим кораблям доведется совершить путь, не пройденный никем, не ведомый ни одному мореходу. Вернее, этот путь проделает до конца лишь один уцелевший корабль «Виктория». Изображение этого корабля, уцелевшее для потомства на гравюре XVI столетия, напоминает людям о великом человеческом подвиге. Навсегда осталось в памяти человечества имя руководителя экспедиции — Магеллана. И нельзя, назвав это имя, не вспомнить о трагической и славной судьбе путешественника.
«…Слава о столь благородном капитане не изгладится из памяти в наши дни. В числе других добродетелей он отличался такой стойкостью в величайших превратностях, какой никто никогда не обладал. Он переносил голод лучше, чем все другие, безошибочнее, чем кто бы то ни было в мире, умел он разбираться в навигационных картах. И то, что это так и есть на самом деле, очевидно для всех, ибо никто другой не владел таким даром и такой вдумчивостью при исследовании того, как должно совершать кругосветное плавание, каковое он почти и совершил»[36]. Так писал о Фернандо Магеллане участник и летописец первого кругосветного плавания Антонио Пигафетта. Магеллану принадлежал самый замысел плавания, благодаря ему задуманное получило свершение.
В сентябре 1519 года от морского порта Сан-Лукар начинается путь пяти кораблей. Надлежит плыть в далекие южные широты, отыскать, где кончается материк, обозначенный на одних картах под названием — «Новый Свет», на других — «Санта Крус», на третьих — «Земля Попугаев», на четвертых — «Америка». Надлежит обогнуть этот материк с юга и плыть далее к островам Пряностей, в азиатские земли.
Корабли достигают берегов американского континента, поворачивают на юг; начинаются долгие поиски пролива между Атлантическим океаном и другим, еще неизведанным, океаном на западе. Побережью, кажется, не будет конца. Наступает зима — холода, снег и град далеких южных широт. В бухте, названной Магелланом Сан-Хулиан, корабли встают на зимовку.
«Тут имело место немало происшествий», — повествует Антонио Пигафетта. По рассказу его и другим сохранившимся документам историки восстановили в подробностях напряженные события начала зимовки: бунт на трех кораблях, поднятый их капитанами, и жестокое подавление бунта. Подобные драматические эпизоды с их классическим обрамлением — заговорами, взаимными хитростями и уловками, убийствами в схватках и казнями в качестве эпилога, не могут не волновать, не приковывать обостренного внимания историков. Но они не должны оставить в тени основное — эпопею повседневного поиска, неудач, томительных ожиданий, стойкости и свершения надежд. В октябре 1520 года, через тринадцать месяцев после выхода из испанского порта, экспедиция находит пролив, которому будет впоследствии присвоено название Магелланова.
Три корабля проходят этим проливом (четвертый погиб, пятый бежал в Испанию). Начинается путь среди безбрежных водных пустынь. Три месяца двадцать дней плывут корабли по Великому океану.
«Мы пили желтую воду, которая гнила уже много дней… Мы часто питались древесными опилками. Крысы продавались по полдуката за штуку, но и за такую цену их невозможно было достать»[37]. Так бесхитростно повествует Антонио Пигафетта о лишениях, испытанных на этом пути.