И только когда он мыл ноги в пруду перед храмом, она предупредила его: «Осторожно, Китти, не поскользнись». Внутри храма было бы уже совсем темно, если бы сквозь трещины в каменных стенах не пробивался снаружи скудный свет. Тетя чиркнула спичкой и зажгла светильник перед изображением божества. Храм осветился. Над головой заметались летучие мыши. Китти, стоявший поодаль, задрожал и вплотную придвинулся к тете. Наги осталась на прежнем месте, как будто ей не было боязно. Снаружи, на высоких деревьях возле храма, хлопали крыльями и странно вскрикивали птицы. Китти вспомнил рассказ про птицу, окликающую людей. Он оглянулся и увидел, что снаружи стемнело. Тетя долго стояла с закрытыми глазами. Огонек светильника рассеивал сгущающийся мрак. Наги тоже стояла закрыв глаза. В уголках ее век поблескивали слезы. Китти стало не по себе, голова наполнилась тяжестью.
Он потянул тетю за край сари. Взяв тарелку для даров, она сказала: «Пошли». Китти боялся идти впереди. Он подошел к выходу из храма. Тетя двинулась вслед, но, сделав несколько шагов, остановилась, снова обернулась к алтарю, постояла так несколько мгновений и только потом вышла. Под кронами деревьев у храма было совершенно темно. Что-то с шумом пробежало по шуршащим сухим листьям. У Китти широко раскрылись глаза от ужаса: по вечерам, говорят, выходят охотиться леопарды. Он крепко ухватился за тетино сари.
Когда они шли через рощу, на них внезапно набросились трое или четверо мужчин. Китти поперхнулся и даже не вскрикнул. Наги закричала. Один из них зажал ей рот. Другой придавил ладонью рот Китти и, легко подняв, отнес его к дереву манго. Как ни отбивалась тетя, ей зажали рот и потащили под дерево… Перед глазами Китти поплыли кровавые круги.
Китти был убежден, что это ракшасы.
Они повалили тетю на кучу сухих листьев.
14
Поздний полуночный час. Вдруг дверь распахнулась, и с воплем «Камали!» в комнату ворвался дядя. Все, кто был здесь, плакали. Рудра и Ситарамайя, вошедшие вслед за дядей, безмолвно замерли на месте. Китти ползком придвинулся к тете. Она по-прежнему лежала с закрытыми глазами и стонала. Дядя, которого Китти никогда не видел в слезах, зарыдал. От потрясений Китти даже не мог больше плакать. Он молча смотрел то на дядю, то на тетю.
Дядя сидел, содрогаясь от рыданий. Но вот он вскочил и стал озираться по сторонам. Шагнув к стене, вытащил из-за балки большой топор. Китти, как загипнотизированный, смотрел на него. Топор был такой тяжелый, что Китти едва смог бы поднять его обеими руками. Китти стало страшно: лицо дяди покраснело, глаза яростно сверкали, рука с топором дрожала. Тяжко и широко ступая — весь дом содрогался от его шагов, — дядя устремился к выходу. Китти вспомнился Мари-хабба[14]…
Под оглушительный треск барабанов и неистовое пение рожков дядя двумя руками поднял этот топор и с хрястом опустил его на шею барана, обреченного на заклание, кровь струей ударила из обезглавленной туши… Китти вскрикнул.
— Что, Китти, что? — спросила Говракка, взяв его к себе на колени. Он плотно сжал веки. Отец Наги, подумав, что он напугался, подошел ближе и стал звать:
— Китти, Китти!
У Китти не открывались глаза… Он лишился чувств. Говракка положила ему на лоб мокрую тряпку и пристроила его поудобней у себя на коленях.
Глухая ночь.
Вернулся дядя. Китти неотрывно смотрел на него. Плакавшие заголосили еще громче. Дядя вошел и остановился во внутреннем дворике. Он больше не кричал, не метался. Китти уставился на топор в дядиных руках. Топор поблескивал в свете фонаря, мокрый от крови. Китти увидел, как топор выскользнул из дядиных рук и со звоном упал на каменные плиты. Этот звон наполнил весь дом и долго еще стоял у Китти в ушах.
Стремительной чередой покатились перед мысленным взором Китти события и впечатления минувших дней…
Как умерла бабушка Наги, когда у нее прорвался нарыв и из него потек гной… как бормотал заклинания колдун в ночь накануне Дипавали позади заброшенного храма… как разворотило челюсть корове Гаури… как полицейские увели дядю… как убежала Кальяни с неприкасаемым Ханумой… как дядя в кровь исхлестал Кенчу… как леопард сожрал под деревом Монну… как пылали скирды хлеба… как кличет людей птица в лесу… как лилась кровь на празднике Окали в Хосуре… как выскочили из чащи демоны… кровь на тетиных бедрах…
Все тело Китти била крупная дрожь.
Тетя вдруг застонала, приподнялась и, упав навзничь, смолкла… Дом огласили громкие причитания.
Вот уже и утро настало, а мир страшных видений, завладевший воображением Китти, не выпускал его из своих цепких объятий. Он по-прежнему дрожал всем телом. Родная деревня, о которой он не вспоминал все это время, показалась ему теперь такой желанной. Мать, бабушка, Суши — все они ожили в его памяти. Желая как можно скорей, сию же минуту, вырваться из этого страшного жестокого мира, Китти сел и в нетерпеливом ожидании устремил взгляд на дорогу — туда, откуда должны прийти его родные.
Вьянкатеш Мадгулькар
ОГНЕННЫЕ ВИХРИ
Vyankatesh Madgulkar
The Winds of Fire
© Vyankatesh Madgulkar, 1974
Перевод с английского В. Воронина
Редактор И. Клычкова
ДЕЛИ. Сегодня в десять минут шестого Ганди прибыл к месту совершения вечерних молитв. Опираясь на плечи своих внучек Абхабен и Ману, он медленно прошел сквозь толпу людей, пришедших совершить вечернюю молитву. Отвечая на приветствия собравшихся, он отпустил внучек и сложил ладони лодочкой. В этот момент некий Натхурам Винаяк Годсе, протиснувшись через толпу, остановился прямо против Ганди и трижды выстрелил в него в упор. Вымолвив «О Рама!», Ганди упал.
ПУНА
Это сообщение пришло уже вечером тридцатого. Стали известны все подробности.
Наутро вспыхнули беспорядки. По городу метались толпы людей. Каждого, на ком был тюрбан или шапочка, заставляли обнажить голову.
Кое-где в стекла домов полетели камни. Бесчинствующие толпы разграбили несколько магазинов, спалили несколько ресторанов. Подожгли редакцию газеты. В трех районах города полиция открыла огонь, пытаясь пресечь беспорядки.
В городе ввели на тридцать шесть часов военное положение.
Улицы Пуны опустели, стали похожи на высохшее русло реки. Магазины закрылись. Всякое движение замерло. Шумный город, круглые сутки гомонящий на разные голоса, вдруг умолк, онемел.
Лишь изредка нарушит тишину одинокий армейский грузовик, чиркнув колесами по черному асфальту, словно грифелем по аспидной доске. Бродячие псы с озадаченным видом перебегают обезлюдевшие улицы или подолгу стоят у стен, тупо уставясь в пустую уличную перспективу.
Налаженная повседневная жизнь горожан вдруг остановилась. Взрослые не могут пойти на работу, дети — в школу. Не слышны зазывные крики молочника, заперта лавка бакалейщика. Не работают мельницы, пекарни. Все пришло в полное расстройство.
Крыши домов залил золотистый свет предвечернего солнца. Повеял свежий ветерок, но улицы по-прежнему пусты, по-прежнему безлюдны парки. Закрыты рестораны. Даже воробьи — их столько всегда по вечерам — и те куда-то попрятались. Не видно и голубей под мостом. Рынки являют собой печальное зрелище. Лавки заперты. Одни лишь уличные фонари на высоких столбах кажутся бодрствующими. Этот день тянется бесконечно, словно в больном забытьи.
Под вечер я задремал. Проснулся в половине шестого. Подтянул одеяло к подбородку и продолжал лежать. За два последних дня я почти ничего не ел, да и есть не хотелось.