— У меня денег на дорогу не хватит.
— Я куплю тебе билет.
— Тогда едем.
В ДОРОГЕ
Наши места были как раз позади кабины водителя. Рейсовый автобус катил в Сарангпур, вздымая огромные клубы пыли. От неумолчного гудения мотора заложило уши, от мерного покачивания клонило в сон. На одежде, на лицах густым слоем лежала пыль. Скоро и Сарангпур.
Прошедшую ночь мы провели в вагоне третьего класса, что оставило весьма красноречивые следы на нашей внешности. Мы насквозь пропитались мерзким вагонным запахом. Спать пришлось на голых скамьях, в результате одежда у нас запачкалась, волосы засалились. Всю ночь напролет наше купе продувал холодный ветер, врывавшийся в открытые окна. Из носов у нас текло. У меня потрескались губы и обветрилась кожа на щеках.
Ешванта сидел в автобусе рядом со мной. Он сунул руки между коленями, положил голову мне на плечо и крепко спал. Шевелюра, прикрывающая его узкий лоб, даже ресницы — все было запорошено пылью. Голова Ешванты расслабленно моталась у меня на плече в такт толчкам. Ему было двадцать два года, столько же, сколько и мне. Это был худощавый молодой человек с очень светлой кожей и детским лицом со вздернутым носом. Лишь на подбородке, где пробивался мягкий пушок, кожа казалась чуть темнее.
Дальше сидел Гопу. Он был постарше нас. Плотный, упитанный, гораздо более сильный физически, ростом он уступал нам. Гопу сидел прямо, сложив руки на широкой груди, и тоже спал. Его голова размеренно покачивалась, а не моталась из стороны в сторону, как у Ешванты. В детстве мы с Ешвантой учились в одной школе. Мой отец был конторским служащим, его отец — учителем. Оба недавно ушли в отставку. Наши семьи занимали одинаковое общественное положение, и мы с Ешвантой дружили. Два года назад я переехал из деревни в Пуну. Ешванта перебрался туда годом раньше. Он устроился работать при общежитии для школьников и студентов, которое, среди прочей небольшой собственности, входило во владения раджи нашего княжества в Пуне. Я поселился вместе с ним.
Строго говоря, мы не могли назвать Гопу своим другом. Начать с того, что отец у него — адвокат, человек состоятельный. Гопу — единственный сын. Жил Гопу в Пуне без родителей, учился на юриста. Он носил хорошие костюмы, курил дорогие сигареты, тогда как мы ходили в одежде, выстиранной дома. Ну как мы могли при этом быть друзьями? Единственное, что было у нас с ним общего, — это чувство землячества: все мы приехали из одной деревни — Нандавади, которая была районным центром в округе Сатара. Строго говоря, сам-то я не из Нандавади. Моя родная деревня расположена по соседству, милях в четырех-пяти, но я несколько лет прожил в Нандавади, когда учился в школе. Ешванта с Гопу жили на одной улице.
В автобусе — не продохнуть. От жаркого дыхания людей, набившихся в заднее отделение, воздух стал спертым. В ноздри бил едкий запах нестираной одежды. Кто-то вез большую корзину красного перца. От его запаха щекотало в носу и першило в горле. Но дух, исходивший от чьего-то мешка с сушеным бомбилем — у нас эту рыбу называют еще «бомбейской уткой», — перебивал все прочие ароматы. Казалось, он с каждым вдохом въедается в легкие.
Для большинства наших попутчиков эти запахи были привычны. Но тех, кто принюхался и не страдал от них, мутило от вони бензина. Женщины сидели в полном молчании, уткнувшись носами в складки сари.
Но вот позади остались поля, посевы сорго, свежая зелень лугов, развесистые кроны манговых деревьев, рощицы у водоемов — мы подъехали к Сарангпуру.
Автобус притормозил. «Пошлину брать не с чего!» — крикнул кондуктор сборщику налогов, который вышел из полуразвалившегося здания поста у городской заставы. Круто повернув, автобус въехал в город. Я принялся расталкивать Ешванту:
— Эй, проснись! Сарангпур.
Ешванта широко открыл глаза и с недоумением огляделся по сторонам. Очнувшись от сна и сообразив, где он и куда едет, Ешванта несколько раз сладко потянулся. Потом стал будить Гопу:
— Давай просыпайся. Приехали.
Гопу открыл глаза и начал отряхиваться. Громко сигналя, автобус подкатил к автовокзалу. Пассажиры повставали со своих мест и принялись собирать вещи, покачиваясь из стороны в сторону, чтобы сохранить равновесие. Автобус окружила толпа кули и нищих. Подхватив свои матерчатые дорожные сумки, покрывшиеся слоем пыли, мы вышли наружу.
Автобус до Нандавади отправлялся только в четыре часа дня. Сейчас было около половины одиннадцатого. Что мы будем делать все это время? Для начала мы направились к буфетной стойке и заказали себе овощную приправу и лепешки. С едой мы расправились моментально, а время как будто остановилось. Неужели так и сидеть четыре часа на жестких скамейках? Слава богу, хоть беспорядков здесь вроде бы нет.
— Пойдемте в контору Паршурамской автобусной компании, — предложил Ешванта. — Там можно подремать в креслах часок-другой.
— Ты и так дрых всю дорогу от Карада досюда, — заметил Гопу.
— А ты что предложишь?
— Пошли по городу побродим.
— Вернемся — автобус уже полон. Нет, если заранее не занять места, домой мы сегодня вечером не попадем, — возразил Ешванта. Но Гопу сумел переубедить его. Он уговорил нас заглянуть к его родственникам, живущим здесь в городе. Со своими матерчатыми сумками в руках мы совершили путешествие через целый лабиринт улочек и переулков и наконец подошли к особняку довольно внушительных размеров.
— Вот и дом моей тетушки, — объявил Гопу.
Мы вошли. Это было большое здание старинной постройки с верандами на четыре стороны и внутренним двориком посередине. Навстречу нам вышел юноша в шортах цвета хаки.
— Входите, входите, — сказал он, здороваясь.
— Нана, мой двоюродный брат, — пояснил Гопу, повернувшись к нам.
Мы уселись на большой хлопчатобумажный ковер, расстеленный на веранде, выходящей на улицу. Тем временем из внутренних комнат появилась тетушка Гопу. Она села возле самого порога и завела разговор с племянником. Я огляделся по сторонам. Мой взгляд упал на развешанные по стене картины. Помимо картин Рави Вармы[15] на выкрашенной в песчаный цвет стене красовались рядышком фотопортреты Саваркара и Хеджевара[16]. На вешалке лежал свернутый кольцом широкий кожаный ремень. Там же висела складывающаяся черная шапочка — знак принадлежности к партии «Раштрия сваям севак»[17]. На двух колышках вешалки покоилась бамбуковая трость.
— Что нового? — спросил у Гопу его двоюродный брат.
— Сил больше не было оставаться в Пуне, — ответил Гопу. — Двое суток жили на военном положении. Носа не могли высунуть на улицу. Во рту — ни маковой росинки. Нет, говорю себе, поезжай-ка домой.
— Газеты писали, в Пуне были большие беспорядки, — подала голос тетушка.
— Еще какие! — И Гопу, не жалея красок, живописал поджоги и грабежи в Пуне. Мы с Ешвантой тоже вспомнили кое-какие колоритные подробности. Тетушка слушала с вытаращенными от изумления глазами, то и дело восклицая: «Да неужели?», «Подумать только!» Двоюродный брат сосредоточенно слушал.
— А здесь были беспорядки? — спросил Гопу, закончив свое повествование.
— Пока не было, — ответил двоюродный брат, — но, похоже, страсти накаляются. Не известно, что может случиться завтра.
Мы были ошарашены.
— Значит, и тут назревают беспорядки! А мы думали, что здесь-то ничего такого не случится!
— Поверьте мне, всюду, где есть брахманы, — сказал двоюродный брат, — на них начнутся гонения. Пуна — самый передний край Махараштры. Все, что случается в Пуне, эхом отзывается повсюду. Сообщения, которые печатают в газетах, еще больше будоражат народ. Говорят, в Сангли спалили весь базар.
— Но все эти бесчинства происходят в городах. А в деревнях они и знать об этом не будут. Кто там станет затевать беспорядки?
— Что верно, то верно. Там-то уж ничего не случится.
Мы напились чаю, потом снова поговорили. В половине второго собрались уходить. Двоюродный брат, в белоснежной рубашке и шортах цвета хаки, вышел проводить нас, надев на коротко стриженную голову черную шапочку. Прощаясь с нами, он сказал: