При этом раскладе было получено собственноручное письмо императора Александра [61], который, несмотря на все свое уважение к престарелому другу и дяде, в форме, принятой в международном праве, в двух местах явственно угрожал войной примерно таким образом: в случае, если мы по-прежнему будем отказываться подчинить германское голосование русскому, мир между нами не может быть долгим. В резких и однозначных выражениях эта мысль повторялась дважды. Из письма было видно, что князь Горчаков принял участие в его составлении. Сам он 6 сентября 1879 г. в интервью с корреспондентом орлеанистского «Soleil» Луи Пейрамоном сделал демонстративное признание в любви к Франции. Позже два факта подтвердили мою догадку. В октябре одна дама из берлинского общества, остановившаяся в «Hotel de l’Europe» в Баден-Бадене [62] рядом с номером князя Горчакова, слышала, как он сказал: «Я бы хотел воевать, но Франция имеет иные намерения». А 1 ноября парижский корреспондент «Times» сообщил своей газете, что перед свиданием в Александрово [63] царь в своем письме императору Вильгельму жаловался на образ действий Германии и, между прочим, употребил следующую фразу: «Канцлер вашего величества забыл обещания 1870 г.».
Из-за позиции русской прессы и нараставшего возбуждения широких слоев народа, сопровождавшихся сосредоточением войск непосредственно вдоль прусской границы, можно было без сомнения сделать вывод о серьезности положения и угрозы императора по отношению к столь уважаемому прежде другу. Поездка в Александрово, совершенная императором Вильгельмом по совету фельдмаршала фон Мантейфеля 3 сентября 1879 г. с целью лично дать умиротворяющий ответ на письменные угрозы своего племянника, противоречила моим чувствам и моему представлению о том, что требуется делать в этой ситуации.
Во второй половине 70-х годов усилению акцентирования нашей дружбы с Россией, но без участия Австрии противостояли соображения, подобные тем, которые противоречили попытке разрешить сложные затруднения 1863 г. на пути союза с Россией. Я не знаю, в какой степени граф Петр Шувалов перед началом последней балканской войны [64] и во время конгресса был наделен полномочиями обсуждать вопрос о германско-русском союзе. Он был аккредитован не в Берлине, а в Лондоне, но личные отношения со мной позволяли ему как при поездках через Берлин, так и во время конгресса совершенно откровенно обсуждать со мной все возможности. В начале февраля 1877 г. я получил от него длинное письмо из Лондона [65]. Приведу здесь мой ответ и последующее письмо графа Шувалова.
«Берлин, 15 февраля 1877 г.
Дорогой граф!
Благодарю вас за теплые пожелания, которые вы соблаговолили написать мне. Я признателен графу Мюнстеру за то, что он так хорошо истолковал чувства, установившиеся между нами с первого нашего знакомства. Связь между нами будет длительнее, чем политические отношения, которые свели нас сегодня. По окончании моей официальной деятельности воспоминания о беседах с вами будут заставлять меня больше всего жалеть о том, чего я лишился.
Как бы ни сложилось политическое будущее наших стран, участие, которое я принимал в их историческом прошлом, заставляет меня с чувством удовлетворения вспоминать, что в вопросе о союзе между ними я всегда находился в согласии с государственным деятелем, который был самым любезным из моих политических друзей. Пока я буду оставаться на своем посту, я буду верен традициям, которые вели меня в течение 25 лет и которые совпадают с мыслями, изложенными в вашем письме относительно услуг, которые могут оказать друг другу Россия и Германия и которые они оказывали более ста лет без ущерба для специальных интересов той и другой стороны. Два европейских соседа, которые за сто с лишним лет не испытывали ни малейшего желания стать врагами, уже из одного этого обстоятельства должны прийти к выводу, что их интересы не расходятся. Вот убеждение, которое руководило мной в 1848, 1854, 1863 гг., а также в нынешней ситуации, и которое я смог внушить огромному большинству моих соотечественников. Для разрушения созданного, может быть, нужно меньше усилий, чем было затрачено на созидание, особенно если мои преемники не будут с таким же постоянством, как я, поддерживать отношения, которые не будут для них привычны и для сохранения которых иногда нужно пожертвовать самолюбием и подчинить чувство обиды интересам своего государя и своей страны. Я испытал кое-что по этой части, но я не обращаю внимания на мелкие шутки, которые учиняет со мною мой старый петербургский друг и покровитель [66], а также на его – или Орлова – «флирт» с Парижем. Такой человек, как я, не даст сбить себя с пути ложной тревогой. Но будет ли так обстоять дело с канцлерами, которые придут мне на смену и которым я не могу передать мое хладнокровие и опыт?
61
Бисмарк излагает содержание письма Александра неточно. Это письмо, на французском языке, опубликовано Колем (H. Kohl) в «Wegweiser durch Bismarcks Gedanken und Erinnerungen», S. 168–170.
«Царское Село 3/15 августа 1879 г. Дорогой дядя и друг… Ободряемый той дружбой, с которой вы неизменно ко мне относились, я прошу вашего разрешения поговорить с вами об одном щекотливом вопросе, постоянно занимающем меня. Речь идет о позиции различных дипломатических агентов Германии в Турции; с некоторого времени она, к сожалению, определилась как враждебная России.
Это находится в полном противоречии с традициями дружественных взаимоотношений, которые вот уже больше века направляют политику обоих наших правительств и вполне соответствуют их общим интересам.
Отношение к этим традициям у меня не изменилось, и я целиком их придерживаюсь, надеясь, что и вы его разделяете. Но свет судит на основании фактов. Как же в таком случае объяснить становящуюся все более и более враждебной по отношению к нам позицию германских агентов на Востоке, где, по словам самого князя Бисмарка, Германия не имеет требующих охраны собственных интересов, тогда как мы имеем там подобные интересы, притом весьма значительные? Мы только что окончили победой войну, целью которой были не завоевания, но лишь улучшение положения христиан в Турции. Мы только что представили тому доказательства, отдав провинции, занятые нами после войны, но мы настаиваем, чтобы результаты, достигнутые ценой нашей крови и наших денег, не остались бы на бумаге. Речь идет лишь о том, чтобы исполнить решения Берлинского конгресса, но это должно быть сделано добросовестно. А турки при поддержке своих друзей англичан и австрийцев, которые пока что прочно занимают две турецкие провинции, оккупированные ими в мирное время с целью никогда не возвращать их законному государю, без устали воздвигают препятствия в мелочах, в высшей степени важных как для болгар, так и для славных черногорцев. Румыны поступают точно так же по отношению к Болгарии. Эти споры должны разрешаться большинством голосов европейских комиссаров. Уполномоченные Франции и Италии почти во всех вопросах присоединяются к нашим, тогда как германские уполномоченные как будто бы получили приказ всегда поддерживать точку зрения австрийцев, систематически враждебную нам; и это в вопросах, совершенно не касающихся Германии и чрезвычайно важных для нас.
Простите, дорогой дядя, откровенность моих слов, основанных на фактах, но я считаю своим долгом обратить ваше внимание на те грустные последствия, которые все это может иметь для наших добрососедских отношений, восстанавливая наши народы один против другого, как это уже начинает делать пресса обеих стран. Я вижу в этом работу наших общих врагов, тех самых, которые не могли выносить Союза трех императоров.
Вы помните, что мы не раз говорили об этом с вами; вы помните, как я был счастлив, убеждаясь, что наши точки зрения на этот вопрос были одинаковы. Я прекрасно понимаю, что вы желаете сохранить ваши хорошие взаимоотношения с Австрией, но я не понимаю, какой интерес для Германии жертвовать хорошими взаимоотношениями с нами. Достойно ли истинного государственного деятеля бросать на весы личную ссору, когда дело идет об интересах двух великих государств, созданных для того, чтобы жить в добром согласии, и из коих одно оказало другому в 1870 г. услугу, которую, по вашим же собственным словам, вы никогда не забудете? Я не позволил бы себе напомнить вам эти слова, если бы обстоятельства не становились слишком угрожающими, чтобы я мог скрывать от вас занимающие меня опасения, последствия которых могли бы стать пагубными для обеих наших стран. Да сохранит нас от этого господь и наставит вас!.. Не сердитесь на меня, дорогой дядя, за содержание этого письма и верьте чувствам неизменной привязанности и искреннего расположения вашего всецело преданного племянника и друга Александра».
63
Александрово – местечко, расположенное на тогдашней русско-прусской границе. Указанное свидание состоялось здесь 3 сентября 1879 г.
65
Речь идет о нижеследующем письме графа Шувалова, опубликованном у H. Kohl, Wegweiser durch Bismarcks Gedanken und Erinnerungen, S. 171–172.
«Лондон, 3 февраля 1877 г.
Любезный князь, позвольте выразить вам мою живую и искреннюю признательность за неоднократно передаваемые мне графом Мюнстером доказательства вашей доброй и благожелательной памяти обо мне.
Я хотел бы также заверить вас в бесполезности усилий, которые могли бы быть предприняты с целью вынудить меня отказаться от убеждений, слишком прочно укоренившихся, чтобы когда-нибудь быть поколебленными.
Я всегда думал, что тесный союз наших двух империй создал бы столь большое «quantum» [количество] сил, что никакая другая держава, изолированная или в союзе с кем бы то ни было, не смогла бы успешно бороться с этой силой, которая, таким образом, держала бы в страхе всю остальную Европу.
Когда в 1872 г. в Берлине были заложены первые основы Тройственного союза, я со своей стороны видел в третьем члене этого союза лишь молодую ветвь, привитую на могучий и прочный ствол нашей старинной дружбы; пусть эта новая ветвь развивается – я не говорю «нет», но пусть она не захватывает в свою пользу все соки дерева.
Словом, я думаю, что главная цель соглашения между двумя нашими государствами должна состоять в том, что: Россия не позволит и никогда не потерпит образования коалиции против Германии, если этой последней придется что-либо предпринимать на Западе; Германия ответит нам тем же на Востоке.
Если бы подобная вещь убедила Европу, немало осложнений в будущем можно было бы избежать!
Именно потому, дорогой князь, что таково мое глубокое убеждение, я неизменно сожалею о той непрочности, которую продемонстрировало согласие между тремя дворами во время нынешнего кризиса. Наш союз не дал о себе знать ни в действительности, ни хотя бы по видимости.
Если бы Англия поверила в него, она придерживалась бы более твердой политики по отношению к Турции.
Если бы Порта была в этом убеждена, она отнюдь не упорствовала бы в своем упрямстве и сопротивлении.
Наконец, если бы образующие этот союз три империи сами тысячу раз не усомнились в нем, «everything would have been settled a long time ago» («все давным-давно было бы уже улажено»).
Простите, дорогой князь, эту маленькую исповедь, в которой вы отнюдь не нуждаетесь. Хотя вы и не католический священник, я тем не менее испытываю необходимость вам исповедаться. Примите, дорогой князь, уверение в моем искреннем почтении и совершенном уважении.
Шувалов».