Традиционная русская политика, которая основана на общности веры и на узах кровного родства, не оправдала себя, равно как и идея «освободить» от турецкого ига и тем самым обратить в сторону России румын, болгар, православных, а при случае и католических сербов, под разными наименованиями живущих по обе стороны австро-венгерской границы. Не так уж нереально то, что в далеком будущем все эти племена будут насильственно присоединены к русскому миру. Но вот то, что одно только освобождение превратит их в приверженцев русского могущества, выглядит более невероятно. Это подтверждают прежде всего греки. Со времен Чесмы (1770 г.) [101] они считались опорой России, и еще в русско-турецкую войну 1806–1812 гг. цели императорской политики России не подлежали изменению. Пользовались ли действия гетерий во время уже ставшего популярным даже на Западе восстания Ипсиланти (этого, с помощью фанариотов [102], плода грекофильской политики в восточном вопросе) такой же единогласной поддержкой множества различных русских направлений (от Аракчеева до декабристов), не имеет значения. Всё равно греки – эти первенцы русской освободительной политики, принесли России разочарование, хотя еще и не окончательное. Освобождение греков со времен Наварина и после него даже в глазах русских перестало быть русской специальностью [103]. Но много воды утекло прежде, чем русский кабинет извлек надлежащие выводы из этого плачевного результата. Россия – сырая тяжеловесная масса, которая не может легко отзываться на каждое проявление политического инстинкта, не имея способности переварить его. Освобождение продолжалось – и с румынами, сербами и болгарами повторялось то же, что и с греками. Все эти племена охотно принимали поддержку русских для освобождения от турок, но, став свободными, они не проявляли никакой склонности заменить султана царем. «Единственный друг» царя, князь черногорский [104] (это можно извинить в силу его отдаленности и изолированности), только до тех пор будет вывешивать русский флаг, пока рассчитывает получить за это благодарность деньгами или военной силой. Я не знаю, разделяют ли в Петербурге убеждение, однако здесь Петербурге не может оставаться неизвестным, что «владыка» (Vladika) [105] был готов, а быть может, готов и теперь, встать во главе балканских народов в качестве султанского турецкого коннетабля [106], если бы эта Порта поддержала эту идею, чтобы быть полезной Черногории. Если в Петербурге хотят сделать действенный вывод из всех этих неудач, то было бы естественно ограничиваться более реальными успехами, которые можно достичь мощью полков и пушек. Поэтичная историческая картина, возникшая в воображении императрицы Екатерины, когда она дала своему второму внуку имя Константин [107], лишена практической почвы. Освобожденные народы не благодарны, а требовательны. Я думаю, что в нынешнее реалистическое время русская политика в восточных вопросах будет руководствоваться соображениями более технического, нежели мечтательного толка. Первой практической потребностью для поднятия сил на Востоке является обеспечение Черного моря. Если удастся запереть Босфор крепким замком из орудийных и торпедных установок, то южное побережье России окажется защищенным даже лучше, чем балтийское, которому превосходные силы англо-французского флота не могли причинить большого урона в Крымскую войну. Если петербургский кабинет задается целью во что бы то ни стало запереть вход в Черное море всего и для этой цели имеет в виду привлечь к себе султана – любовью, деньгами или силою, то его соображения должны быть именно такими. Если Порта не пожелает дружественного сближения с Россией и против угрозы насильственных действий сама обнажит меч, то тогда Россия подвергнется нападению с другой стороны. Именно на такой случай рассчитано, по моему мнению, сосредоточение войск на западной границе. Если же получится запереть Босфор мирным путем, то державы, считающие себя здесь потерпевшими, скорее всего до поры до времени останутся спокойными, потому что каждая будет ждать инициативы других и выжидать решения Франции. Больше, чем интересы других держав, наши интересы согласуются с движением русского могущества к югу, – можно даже сказать, что оно будет полезно нам. Дольше других мы можем ждать, пока развяжется узел, затянутый Россией.
101
В Чесменской бухте на восточном берегу Эгейского моря, во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг., турецкий флот 24 июня 1770 г. был уничтожен русским флотом под начальством Алексея Орлова (впоследствии граф Орлов-Чесменский). Русские войска заняли ряд островов Греческого архипелага. После этого вспыхнуло восстание греков против турецкого владычества. Восстание было, однако, вскоре жестоко подавлено правительством во время военных действий и мирных переговоров.
102
Фанариоты – представители старой греческой аристократии в Константинополе, выделившие из своей среды крупных дельцов, финансистов, торговцев. Турецкое правительство назначало фанариотов на важные, в частности дипломатические, посты. Разбогатевшие фанариотские роды, к числу которых принадлежал и род Ипсиланти, являлись представителями высшей турецкой власти (господарями) в принадлежавших тогда Турции дунайских княжествах Молдавии и Валахии. Ряд видных фанариотов принял деятельное участие в борьбе против Турции за национальное освобождение греков в 1821 г.
103
Опасаясь чрезмерного усиления русского влияния в Греции, западноевропейские державы в 1827 г. перешли к более активной поддержке борьбы греков за независимость от Турции. 6 июля 1827 г. в Лондоне была заключена конвенция Англии, Франции и России «относительно умиротворения Греции». В порядке осуществления этой конвенции соединенный флот указанных держав 20 октября того же года разгромил в Наваринской бухте турецкий флот.
104
«Единственным искренним другом России» назвал Александр III черногорского князя Николая в тосте, произнесенном в его честь во время визита князя в Петербург в 1889 г.
105
Владыкой в Черногории до 1852 г. называлось лицо, соединявшее в своих руках высшую духовную и военную власть. Бисмарк употребляет этот термин, подчеркивая свое ироническое отношение к черногорскому князю Николаю.
107
Константин, сын императора Павла I, родился в 1779 г. Бисмарк имеет в виду, что выбор не встречавшегося в роде Романовых имени для новорожденного объяснялся планом его бабки Екатерины II изгнать турок из Европы и восстановить византийскую Константинопольскую империю. На престол этой империи и предназначался ее внук Константин.