законно существующей власти, а просто-напросто поймал ее как бесхозное имущество в водовороте анархии. Если бы он захотел сложить с себя власть, он бы поставил этим Европу в затруднительное положение, и его единодушно попросили бы остаться. А если бы он уступил свою власть герцогу Бордосскому, тот так же не сумел бы ее удержать, как не сумел добыть. Когда Луи-Наполеон называет себя избранником семи миллионов, он лишь признает факт, который невозможно отрицать. Он не может приписать своей власти какое-либо другое происхождение помимо действительного. Но о нем нельзя сказать, что теперь, уже будучи у власти, он продолжает на практике придерживаться принципа народного суверенитета и считает волю масс для себя законом (что сейчас все сильнее чувствуется в Англии). Естественно, что притеснения и унизительное обращение, которым подверглась наша страна при Наполеоне I, производят неизгладимое впечатление на всех, кому пришлось это пережить. В их глазах тот, кого называли удачливым солдатом – наследником революции, и весь его род отождествляется с принципом зла, с которым мы и боремся в образе революции. Но я думаю, что вы слишком многое возводите на нынешнего Наполеона, когда именно его, и только его, считаете олицетворением ненавистной революции и по этой причине вносите его в проскрипционный список, объявляя всякие отношения с ним бесчестными. Любой признак революционности, которым он отмечен, вы находите и на других, но не обращаете, тем не менее, против них свою ненависть с той же доктринерской строгостью. Бонапартистская система внутреннего управления – грубая централизация, уничтожение всякой независимости, презрение к праву и свободе, официальная ложь, коррупция и в государственном аппарате, и на бирже, бесхребетные и беспринципные писаки – все это процветает и в незаслуженно предпочитаемой вами Австрии, точно так же как и во Франции. Более того, на берегах Дуная все это насаждается сознательно, свободным отправлением полноты власти, в то время как Луи-Наполеон застал этот режим во Франции как готовый, ему самому нежеланный, но не легко устранимый результат истории. Мне кажется, что-то «особенное», побуждающее нас называть революцией преимущественно именно французскую революцию, содержится не в особенностях семьи Бонапартов, а в близости к нам событий и территориально, и во времени, а также в величине и могуществе страны, где эти события разыгрались. Поэтому они еще опаснее. Однако я не думаю что, исходя из этого, поддерживать отношения с Бонапартом хуже, чем с другими порождениями революции, или с правительствами, которые добровольно отождествляют себя с нею, как Австрия, и активно содействуют распространению революционных идей, как Англия. Я вовсе не хочу прославлять отдельные личности и порядки во Франции. К первым я не питаю никакого пристрастия, а последние считаю несчастьем для государства. Я только хочу объяснить, почему мне не кажется ни греховным, ни бесчестным войти в более близкие отношения с признанным нами монархом крупной державы, если этого требует ход политических событий. Я не заявляю, что такие отношения сами по себе были бы ценны, я говорю только, что все прочие возможности хуже и что, желая улучшить их, мы должны действительно или для вида сблизиться с Францией. Только таким образом мы способны образумить Австрию и заставить ее поступиться своим чрезмерным шварценберговским честолюбием [167] в той степени, чтобы она задумалась об установлении взаимопонимания с нами и не пыталась ущемить нас. Это единственный способ пресечь дальнейшее развитие непосредственных отношений средних германских государств с Францией. Только тогда Англия начнет понимать важность союза с Пруссией, когда будет иметь основания опасаться, что может упустить эту возможность в пользу Франции. Таким образом, даже с точки зрения вашего предпочтения Англии и Австрии, нам нужно начать с Франции, чтобы образумить первые две державы. Вы, многоуважаемый друг, предрекаете в своем письме, что мы будем играть в прусско-франко-русском союзе жалкую роль. Я никогда не считал такой союз целью наших стремлений, но говорил о нем как о факте, который, очевидно, рано или поздно произойдет из нынешней путаницы и которому мы не можем воспрепятствовать, с которым мы должны, следовательно, считаться и последствия которого мы должны выяснить заранее. При этом, так как Франция добивается вернутьсяБисмарк имеет в виду, что и после смерти князя Шварценберга (в 1852 г.) Австрия продолжала придерживаться его политики, направленной на установление преобладания Австрии среди немецких государств.