[170], и т. д. Они сами – воплощение революции. Оба, и № 1, и № 3, ощущали в этом свою беду, но преодолеть это оба были не в силах. Прочтите забытую сейчас книгу «Отношения и переписка Наполеона Бонапарта с Жаном Фьеве», вы обнаружите там глубокие взгляды старого Наполеона на сущность государств. Да и нынешний Бонапарт импонирует мне такими мыслями, как, например, признание дворянских титулов, восстановление майората, осознание опасности централизации, борьба против биржевой спекуляции, стремление восстановить старые провинции и т. д. Но это не меняет сущности его власти, так же как и сущность Габсбургско-Лотарингского дома [171] не меняется от присутствия в его составе либерального и даже революционного императора Иосифа II [172] или Франца Иосифа с его высокоаристократическим Шварценбергом и баррикадным героем Бахом. Гони природу в дверь… Поэтому никакой Бонапарт не может отказаться от народного суверенитета, он и не делает такой попытки. Как показывает цитированная выше книга, Наполеон I отказался от своего желания забыть о своем революционном происхождении, когда, например, приказал расстрелять герцога Ангьенского [173]. Наполеон III будет действовать подобным образом, он уже так поступал, например, при нейенбургских переговорах, когда перед ним возникла наилучшая, и при других обстоятельствах весьма желанная, возможность восстановить Швейцарию. Однако он испугался лорда Пальмерстона и английской прессы, что честно признал Валевский. Россия испугалась его, Австрия – и его, и Англии, и таким образом состоялась эта позорная сделка. Разве не странно, – мы имеем глаза и не видим, имеем уши и не слышим, – что сразу после нейенбургских переговоров следует история с Бельгией, победа либералов над клерикалами, победоносный союз парламентского меньшинства с уличным восстанием против парламентского большинства [174]. Но вдруг оказывается, что вмешательства со стороны легитимных держав быть не должно – этого Бонапарт безусловно не потерпел бы. Если же все это не успокоится, то бонапартизм вмешается – вряд ли, однако, за клерикалов или конституцию, скорее в пользу суверенного народа. Бонапартизм – это не абсолютизм и даже не цезаризм. Первый может опираться на божественное право, как в России или на Востоке, поэтому он не касается тех, кто не признает этого божественного права, для кого его не существует, если только такому автократу не вздумается объявить себя бичом божьим, как Атилле, Магомету или Тимуру, но это исключения. Цезаризм есть захват высшей власти в законной республике и оправдывается необходимостью. Но для любого Бонапарта волей-неволей, хочет он того или нет, революция, т. е. народный суверенитет – это внутреннее, а при любом конфликте или нужде – и внешнее правовое основание. Именно из-за этого меня не может удовлетворить ваше уподобление Бонапарта Бурбонам, абсолютистской Австрии, как не удовлетворяет меня ссылка на индивидуальный характер Наполеона III, который мне тоже импонирует во многих отношениях. Если не он будет завоевателем, так его преемник, хотя наследный принц империи имеет шансов на трон не больше многих других и в любом случае меньше, чем Генрих V. В этом отношении Наполеон III такой же наш естественный враг, каким был Наполеон I, я хочу только, чтобы вы это имели ввиду, и вовсе не желаю, чтобы мы с ним ссорились, дразнили его, раздражали, отвергали его ухаживания. Но наша честь и право принуждают нас к сдержанности в отношениях с ним. Он должен знать, что мы не готовим его свержения, что мы относимся к нему без враждебности, честно, но пусть имеет ввиду, что мы считаем происхождение его власти опасным (он сам так думает), и если он попробует использовать это, мы окажем ему противодействие. Он и вся остальная Европа должны знать это, не дожидаясь наших заявлений. Иначе он накинул бы на нас аркан и потащил бы куда захочется. Хорошая политика именно в том и состоит, чтобы, не доводя дела до столкновения, внушать доверие тому, с кем мы на самом деле единодушны. Но для этого надо говорить с людьми честно и не ожесточать их молчанием и коварными выходками, как делает Фра Диаволо. На совести Пруссии тяжкий грех: она первая из трех держав Священного союза признала Луи-Филиппа [175] и побудила к тому же других. Может быть, Луи-Филипп правил бы до сих пор, если бы с ним были честны, почаще показывали ему зубы и таким образом напоминали о том, что он узурпатор. Много говорят об изолированном положении Пруссии. Но каким образом искать прочных союзов, если, как выразился император Франц в 1809 г. на Венгерском сейме, «весь мир сошел с ума»? Политика Англии с 1800 до 1813 г. была обращена на то, чтобы отвлечь Бонапарта на континенте и тем самым не допустить высадки десанта в Англии, к чему он всерьез готовился в 1805 г. Теперь Наполеон занят во всех своих портах военными приготовлениями, чтобы высадить в нужный момент десант, а легкомысленный Пальмерстон ссорится со всеми континентальными державами. Австрия не без причин опасается за свою Италию и враждует с Пруссией и Россией – единственными государствами, которые не противодействуют ей там. Она сближается с Францией, еще с XIV века с вожделением взирающей на Италию, и доводит до крайности Сардинию, которая держит в своих руках входы и выходы Италии; она перемигивается с Пальмерстоном, а тот усердно раздувает и поддерживает восстание в Италии. Россия либеральничает во внутренней политике и бегает за Францией. С кем же следует объединяться? Разве тут возможно что-либо, кроме выжидания? В Германии прусское влияние столь незначительно оттого, что король никак не решается показать немецким государям свое неудовольствие. Как бы необычно они себя ни вели, их, однако, рады видеть и в Сан-Суси, и на охоте. В 1806 г. Пруссия начала войну с Францией при весьма неблагоприятных предзнаменованиях, тем не менее за ней пошли Саксония, Кургессен, Брауншвейг, Веймар, когда Австрия уже в 1805 г. оказалась без всякой свиты…
вернутьсяОскар I (1797–1859) – король Швеции и Норвегии, сын Карла XIV, бывшего французского маршала Бернадота.
вернутьсяГабсбургско-Лотарингский дом – династия, правившая в Австрии до 1918 г. Получила свое название после брака императрицы Марии-Терезии (1740–1780), принадлежавшей к династии Габсбургов, с герцогом Францем-Стефаном Лотарингским.
вернутьсяИосиф II – император Римско-Германской империи с 1780 по 1790 г.
Проводил решительную политику централизации и с этой целью провел секуляризацию церковных владений. В реформаторской деятельности Иосифа II большое место занимает также освобождение крестьян от личных феодальных повинностей.
вернутьсяГерцог Ангьенский (1772–1804) – принц французского королевского дома Бурбонов. Эмигрировал сразу же после революции 1789 г. и был командиром в эмигрантских войсках. В ответ на организованное роялистами неудачное покушение Жоржа Кадудаля на жизнь Наполеона I герцог Ангьенский был захвачен на баденской территории и увезен в Париж, где был осужден и расстрелян 20 марта 1804 г.
вернутьсяВ ноябре 1857 г. католическое министерство в Бельгии должно было уступить место либеральному. Удаление клерикалов произошло в напряженной политической обстановке под влиянием бурных массовых демонстраций в ряде бельгийских городов.
вернутьсяИмеется в виду признание Пруссией, являвшейся участницей Священного союза, Луи-Филиппа королем Франции. Луи-Филипп пришел к власти в результате июльской революции 1830 г.