Я не ручаюсь за дословную точность приведенной беседы, но я ручаюсь за точность ее смысла. <…> Хотелось бы еще удостоверить, что Витте той эпохи распрямился в рост подлинного Сперанского. Ниже мы увидим, когда и куда все это испарилось.
Я вышел из «белого дома» подавленный, но и окрыленный, – подавленный тяжестью возложенной на меня задачи и окрыленный гением моего вдохновителя. Два дня я вставал из-за письменного стола лишь затем, чтобы лететь к Витте и видеть его злостное разочарование:
– Не то, совсем не то!.. Вы слишком стараетесь… Проще… Ваши статьи куда лучше.
Я размяк. Решил сложить оружие. Набросал последний проект. Отвез. Кривя заранее неодобрением рот, Витте читал его, и рот расширялся в улыбку, а глаза поверх бумаги ласково-лукаво на меня уставились.
– Вот это то! Спасибо!
Доклад был опубликован вместе с Манифестом 17 октября, а секретная записка, извлеченная большевиками из архива Николая II, была ими опубликована несколько лет тому назад[190].
<…> Витте продолжал ездить в Петергоф, сначала по железной дороге, а после железнодорожной забастовки – на пароходе. Но приезжал он оттуда каждый раз все более удрученным.
– При каждой моей беседе с государем, – рассказывал он, – присутствует императрица. И она загадочно молчит. А за дверью, неплотно закрытой, сидят, я знаю, Орлов, Дрентельн и даже сам Игнатьев. Государь любезен, записка, кажется, его убедила, но при слове «конституция» императрица вздрагивает. Если бы не Трепов, если бы не страх за семью, все рухнуло бы.
У Витте продолжались переговоры с общественными деятелями. В один из вечеров он сказал мне:
– Пусть спасает Россию Игнатьев!..
А несколько дней спустя:
– С общественностью я распростился. Кабинет будет из чиновников… Не одобряете? Но выхода нет. Люди не хотят мне помочь. Власть – к обществу, а общество от власти… Мужик – к телке, а телка от мужика… Им подай Учредительное собрание, присягу!.. Даже во Франции этого поначалу не было… Но… Будь что будет! Гвардия еще наша. Если преображенцы скиксовали, то семеновцы, с Мином, пойдут за царя в огонь и воду…
– А рабочие, Союз союзов?[191]
– Справимся…
– Из кого же составлен ваш кабинет?
– Моих бывших сотрудников Шипова, Кутлера и друг<их>…
– Широкой публике они не известны.
– Широкой публике и Милюковы с Гучковыми не известны.
– А министр внутренних дел?
– Дурново.
Я шарахнулся.
– Скандальный…
Витте освирепел.
– Дурново знает прекрасно полицейское дело, и он за еврейское равноправие… А еврейский вопрос – самый острый.
– Но ведь имеется резолюция Александра III[192]…
– То было время. А теперь другое. Я докладывал его величеству. И Трепов за него.
– Дурново будет вводить конституцию?..
– Вводить конституцию буду я. На его обязанности будет подавить революцию…
А. А. Мосолов
При дворе последнего императора: записки начальника канцелярии Министра двора
<…> Витте пишет, что когда был вынужден в апреле 1905 года оставить пост председателя Совета министров и затем уехать за границу, до него дошли слухи, что в дворцовых сферах говорят, что он вырвал у государя Манифест 17 октября.
Витте обвиняет императрицу Александру Федоровну в том, что она будто бы давала «пароль» черносотенной прессе – «Русскому знамени», «Московским ведомостям», «Колоколу» и др. – на распространение этих слухов и поддерживала эти газеты материально. В качестве начальника канцелярии Министерства императорского двора, ежедневного докладчика и ближайшего советника министра я знал близко все, что происходило при дворе.
<…> Расходами государыни ведал ее секретарь граф Я. Н. Ростовцев. Когда из клубов поползли слухи, что государыня поддерживает черносотенную печать, граф Фредерикс приказал мне их проверить. Я пригласил к себе графа Ростовцева и после часовой беседы с ним убедился в полной вздорности молвы.
191
192
Из-за жалобы бразильского посланника, у которого П. Н. Дурново организовал кражу писем своей (и его) любовницы, Александр III распорядился уволить его с должности директора Департамента полиции в 24 часа.