Хотя они ладили первые дни, и сам Витте очень хвалил действия Трепова, тем не менее постоянно возникали разного рода затруднения. Как это ни жаль, но я должен уступить настойчивым просьбам Трепова убрать его; он, бедный, совершенно выбился из сил, потому что никто из господ министров ему ни в чем не помогал! Он действовал молодцом в эти тревожные дни в Петербурге, и только благодаря ему и удивительной выдержке войск не произошло страшного кровопролития. Офицеры и солдаты очень озлоблены бывшими манифестациями с красными и черными флагами и самыми невозможными речами на улицах. <…>
Поверь мне, что у меня на душе гораздо спокойнее.
Христос с тобою!
Всем сердцем тебя любящий твой
Ники
Царское Село. 10 ноября 1905 г.
Милая, дорогая моя мама, <…>
2 ноябри Миша[208] прикатил в Петергоф на своем моторе, и мы переехали вместе сюда. В этот же день началась вторая забастовка железных дорог вокруг Петербурга; но она была не серьезная, так как все остальные дороги отказались от нее. Стачка на фабриках прекратилась потому, что рабочие этот раз ничего не добились кроме голода для себя и своих семейств.
Знаменитый «Союз союзов», который вел все беспорядки, много потерял своего значения после этой забастовки!
Но, вместе с этим, как ты, конечно, знаешь, внутри России начались аграрные беспорядки. Это самое опасное явление, вследствие легкости подбивать крестьян отнимать землю у помещиков, а также потому, что войск везде мало. <…>
У меня каждую неделю раз заседает Совет мин<истров>. Миша тоже присутствует. Говорят много, но делают мало. Все боятся действовать смело, мне приходится всегда заставлять их и самого Витте быть решительнее. Никто у нас не привык брать на себя, и все ждут приказаний, которые затем не любят исполнять. Ты мне пишешь, милая мама, чтоб я оказывал доверие Витте. Могу тебя уверить, что с моей стороны делается все возможное, чтобы облегчить его трудное положение. И это он чувствует. Но не могу скрыть от тебя некоторого разочарования в Витте. Все думали, что он страшно энергичный и деспотичный человек и что он примется сразу за водворение порядка прежде всего.
Он сам мне говорил еще в Петергофе, что как только Манифест 17 окт<ября> будет издан, правительство не только может, но должно решительно проводить реформы и не допускать насилий и беспорядков. А вышло как будто наоборот – повсюду пошли манифестации, затем еврейские погромы и, наконец, уничтожения имений помещиков!
У хороших и честных губернаторов везде было спокойно; но многие ничего не предпринимали, а некоторые даже сами ходили впереди толпы с красными флагами; такие, конечно, уже сменены. В Петербурге менее всего видно смелости власти и это, именно, производит странное впечатление какой-то боязни и нерешительности, как будто правительство не смеет открыто сказать, что можно и чего нельзя делать. С Витте я постоянно говорю об этом, но я вижу, что он не уверен еще в себе. <…>
Всем сердцем твой
Ники
И. В. Гессен
В двух веках: жизненный отчет
Продолжение
На другой день после опубликования Манифеста [17 октября] нам, Набокову и мне удалось с первым отшедшим в Петербург [из Москвы] поездом выехать домой. Мы оказались в одном отделении с кн<язем> П.[Н.] Трубецким, московским предводителем дворянства, Д. Н. Шиповым и М. А. Стаховичем, которых граф Витте вызвал для переговоров об образовании первого конституционного министерства. Дома жена мне сообщила, что за время моего отсутствия несколько раз звонил Витте по телефону и выражал свое недоумение и недовольство, узнав, что меня нет в Петербурге. Я тотчас же позвонил к нему и в ответ на поздравление услышал раздраженный голос, чуть ли не прямой выговор за то, что в самое нужное время «неизвестно зачем, исчез», и приглашение (по тону больше напоминавшее требование) немедленно приехать к нему.
Я застал его чрезвычайно возбужденным, большими шагами он из угла в угол мерил свой огромный кабинет, ковер которого был буквально усеян надорванными большими конвертами. Витте сразу стал жаловаться на трудности своего положения, и я воспользовался этим, чтобы сказать, что для успокоения общественного возбуждения нужно сделать какой-нибудь «жест», и прежде всего немедленно объявить свободу печати. Мне уже было известно, что петербургские газеты решили тотчас же по прекращении типографской забастовки выйти в свет без соблюдения цензурных правил (как тогда выражались, «явочным порядком»). Сказать ему об этом решении я не мог, ибо он, чего доброго, принял бы предупредительные меры, но, в интересах столь необходимого тогда авторитета власти, мне казалось желательным, чтобы свобода печати была октроирована. Однако добрый совет вызвал резкую вспышку гнева. «Да что вы мне толкуете! Только что был у меня такой авторитетный ученый, как Таганцев, и уверял, что выработка закона о свободе печати требует много времени и труда». – «Проф<ессор> Таганцев, – отвечал я, – совершенно прав: для выработки исчерпывающего закона требуется много времени. Но то, что нужно сделать немедленно, – упразднить предварительную цензуру, чтобы потом не было поздно, – можно изложить в 5 мин<ут>, и это сейчас можно было бы сделать за вашим письменным столом». – «Ах, оставьте! у меня и без того достаточно забот. Думали ли вы, что уже начинаются выборы в Госуд<арственную> думу и на ходу нужно менять избирательный закон? А вот лучше скажите, кто из общественных деятелей мог бы войти в кабинет министров». Я ответил, что прежде чем об этом говорить, необходимо было бы уволить наиболее неприемлемые для общественного мнения фигуры, в частности и в особенности тов<арища> министра вн<утренних> дел Трепова. Но это вызвало еще сильнейшее раздражение: «Вы воображаете, что всё так просто делается. А мне с величайшим трудом удалось добиться отмены ужасного назначения. Был уже подписан указ о назначении Коковцова председателем Департамента экономии Гос<ударственного> совета». – «Но, Сергей Юльевич, уверяю вас, – это-то вовсе не интересует общественное мнение». Витте упорствовал, и было ясно, что дальше разговаривать не о чем.
208
Вероятнее всего речь идет о великом князе Михаиле Александровиче (1878–1918), младшем брате Николая II. –