<…> Я обличал в моей статье в злостной клевете тех, кто осмеливался сомневаться в «незыблемости монаршего слова», столь торжественно возвещенного Манифестом 17 октября. Я писал: «Слово русского царя священно и неотменяемо…» Впоследствии я буду говорить о столыпинском преступном акте, «Законе третьего июня», которым священство царского слова было поругано в самой вульгарной форме… Особо отметив незыблемость само-державности русского царя, я ясно отделил от него «неограниченность» верховной власти в исторической перспективе, напомнив великого Петра и учрежденный им Сенат, где неподкупный князь Долгорукий перед лицом самого царя рвал его указы как не согласованные с законом, царем утвержденным, напоминая ему его слова: «Вскую[224] законы писать, если их не исполнять!» «Государственные дела России со времен великого Петра, – писал я в статье, – грандиозно расширились, самый механизм управления чрезмерно осложнился, а 20–30 человек ближайших „соделателей“ царя превратились в тысячу, сто же „российских столоначальников“ петровских времен обратились в десять тысяч, и делать царя ответственным за все деяния их нет никакого разумного основания…»
Да! Самодержавие есть источник всех источников государственного делания и законодательства и управления, но оно, самодержавие, отныне Манифестом 17 октября поставлено в неподвижные рамки неподвижного основного закона, который сам по себе не есть «статика», но «динамика», сама жизнь, творимая царем нераздельно, хотя и неслиянно, с волею народа, «лучшими людьми», на то уполномоченными.
Как это делалось в особо важных случаях, вечером 3 января 1906 года я оставил мою статью на просмотр графу. Около часу ночи меня разбудили. «От графа Витте к вам курьер с срочным пакетом. Просит разрешения войти. Говорит: „Так приказано!”»
«Его сиятельство приказал немедленно и лично вручить вашему превосходительству!..» «Вашему превосходительству!..» С чего-то он это взял, подумал я, принимая пакет от курьера.
На пакете крупным петлистым почерком рукою самого графа стояло: «Его превосходительству А. А. Спасскому»… Потом я узнал, что еще 6 декабря состоялся соответствующий указ об «откомандировании» и «прикомандировании» состоящим при председателе Совета министров.
В пакете я нашел свою статью и собственноручную записку графа: «Очень хорошо вы написали! Совершенно со всем изложенным согласен. Необходимо срочно напечатать, лучше всего шло бы в „Нов<ое> время“. Поговорим утром. Еще раз благодарю. Отлично написано. Витте».
Утром четвертого я направился в редакцию «Нового времени», где…, кроме А<лексан>др<а> Ар<кадьевича> Столыпина, одного из «столпов» Центр<ального> к<омите>та октября партии, слышавшего меня в «Соленом городке», я никого не знал. Я передал ему статью и желание Витте видеть ее напечатанной в «Н<овом> в<ремени>». Он тут же прочел статью – она была небольшого сравнительно размера, – с юношескою резвостью вскочил со стула… «Великолепно! Великолепно! Как? и сам Сергей Юльевич все здесь написанное одобряет?»
Я показал записку графа. «Замечательно! Можно сказать, событие. Конечно, мы ее напечатаем. Как можно такое не напечатать, уже по тому одному, что автор – ближайшее лицо к главе правительства». И мы отправились завтракать в «Европейскую», т. к. утренние часы Михаил Алек<сеевич> Суворин, фактический редактор, был занят составлением «завтрашнего» №-ра. Мы пришли к нему в половине <третье>го. Он очень быстро пробежал глазами статью, кое-где останавливаясь, и сказал: «Я без отца ничего сказать не могу. Вещь очень ответственная! Приходите часов в семь». Столыпин меня поджидал, и мы пошли с ним к Мих<аи>лу А<лексееви>чу…
– За такою подписью мы никак не можем печатать статью. Алексей Спасский!.. Кто это такой?
– Как кто? – воскликнул Столыпин.
– Позвольте, Александр Аркадьевич! Это мы с вами знаем, да и то только то, что господин Спасский блестящий «говорун». Мы заплатим по рублю за строчку и еще дадим сто рублей дополнительно, если под статьею будет подпись: «граф Витте».
– Позвольте, Михаил Алексеевич, – ответил за меня Столыпин, – вы же понимаете, что это невозможно…
– Конечно, невозможно! Но и нам печатать такую вещь тоже невозможно… Впрочем, – немного подумав, сказал Суворин, – пусть статья будет подписана полным именем господина Спасского с добавлением «состоящий при председателе Совета министров».
– Это тоже совершенно невозможно, Михаил Алексеевич, – ответил я.
– Ну, господа, – поднимаясь, сказал Суворин, – на этом покончим.