Дорогой Владимир Николаевич!
Я рассказала мужу об нашем дружеском разговоре; он был смущен, что надоедаю вам, и сказал: раз его величество ему изволил сказать, что он его положение устроит, то Сергей Юльевич должен уверенно ждать решение государя.
Что же касается материального положения, то увеличение его казенного содержания его никоим образом устроить не может. Материальное положение могло бы быть облегчено только единовременной выдачей нескольких сот тысяч рублей, и тогда он мог бы быть спокоен. Понятно, муж был бы очень рад повидаться с вами и переговорить, но боится отнимать ваше драгоценное время своими мелкими личными делами, зная, как вы заняты.
От всего сердца желаю вам счастливого пути и прекращения всех мерзких интриг, которые направлены против талантливого и умного председателя [Совета] министров и министра финансов.
Благодарю вас, дорогой Владимир Николаевич, за ваше постоянное дружеское и доброе отношение к нам.
Получивши это письмо и не успевши еще ни ответить, ни даже протелефонировать гр<афу> Витте, я получил от него на другой же день запрос по телефону о том, когда он может заехать ко мне в Ливадию.
В тот же день он был у меня перед самым моим обедом. Начал он разговор с того, что его жена была у меня без его ведома, так как он решил сам никого о себе не просить, тем более что ему известно, что его близкие друзья говорили о его невыносимом положении государю, и последний ответил, что хорошо об этом осведомлен и будет говорить с министром финансов. Если же его величество этого до сих пор не сделал, то, очевидно, не желает, и, следовательно, бесполезно ему надоедать разве, что «вы возьмете мое дело в руки и поможете мне выйти из такого положения, при котором я буквально доедаю последнее, что у меня осталось, а жить на нищенское жалование, после отнятой аренды[239], т. е. на какие-то 24 тыс. руб. в год, я давно уже отвык».
Я сказал гр<афу> Витте, что если бы речь шла об увеличении его содержания, хотя бы на 10 тыс. руб. в год, то я знал бы, что делать. Я переговорил бы с председателем Государственного совета и попросил бы его разрешить мне доложить об этом государю и не сомневаюсь в успехе, но так как из письма графини я вижу, что этим дела не разрешить, то я должен сказать прямо, что не могу просить государя о такой выдаче, так как за восемь лет моего управления министерством я постоянно боролся против таких выдач. Я прибавил, что обещаю не возражать, если государь меня спросит, и я думаю, что самое простое и естественное – чтобы гр<аф> Витте решился обратиться непосредственно к государю, т. к. этим путем он не будет упрекать себя впоследствии в том, что не исчерпал всех способов ранее, чем решиться переменить всю свою жизнь. Подумавши немного, Витте сказал, что «пожалуй, что вы правы, тем более что неизвестно даже, говорили ли ему мои друзья или просто хотели отделаться от меня, когда я их спрашивал».
В половине июля государь вызвал меня с докладом в шхеры. Особенно неприятных вопросов не было, и доклад быстро двигался к концу, тем более что государь предполагал тотчас после завтрака съехать на берег с великими княжнами и предпринять продолжительную прогулку.
Когда я кончил все очередные дела, государь вынул из ящика своего маленького письменного стола синюю папку и спросил меня: «Вы не догадываетесь, что в этой папке?»
Зная по опыту, что такие папки не сулят мне ничего приятного и содержат в себе какую-нибудь просьбу о деньгах или ходатайство о каком-либо исключении из общего правила, я сказал, что боюсь этих синих папок, так как большею частью они содержат в своих недрах что-либо неприятное для Министерства финансов. На это государь сказал мне:
«Не упадите в обморок и прочтите громко, а затем ответьте мне прямо на те вопросы, которые я вам поставлю».
Я вынул из синей обложки письмо, написанное знакомым мне почерком графа Витте. Вот что я прочитал громко[240]:
Ваше императорское величество!
Несколько месяцев тому назад вы изволили благосклонно выслушать мою исповедь о тяжелом положении необеспеченности, в котором я нахожусь. Оно заключается в том, что, не обладая ни наследственным состоянием, ни благоприобретенным, ибо, отдав себя государственной службе, я не имел права заниматься делами наживы, на закат жизненной карьеры я очутился с содержанием в 19 тыс. руб. и с ограниченными средствами, оставшимися из 400 тыс., которые вам угодно было милостиво пожаловать, когда я с поста министра финансов был назначен председателем Комитета, а впоследствии Совета министров, на каковых должностях вместе с арендою я получал почти в 2 раза больше, нежели теперь.
239