Витте на секунду остановился, а затем продолжил читать:
«Это было в 1897 году; прошло менее 15 лет, в это время уже появилась на свет Божий великая Японская империя, произошла война между Англией и бурами, результатом которой создалось особое государство в Африке, входящее в сферу Английской империи. В значительной степени усилились некоторые южноамериканские республики, – вообще заморские страны приобретают всё большую и большую силу, как политическую, так и военную и экономическую»[250].
Почему он не умер, написав эти строки, которые теперь плясали у него перед глазами огненными буквами? Он с тревогой смотрел на своего внука, о будущем которого строил такие прекрасные мечты; он с горечью был готов благодарить Небо за то, что Леве было всего девять лет. Его сердце сжималось при мысли о родителях, которые должны были отправить своих сыновей на большую бойню.
Ребенок молчал, он не понимал пока того страшного, что происходило в мире, пока солнце в Биаррице светило, как обычно. Но печаль дедушки его беспокоила. Он никогда не видел его таким мрачным. Вдруг раздался автомобильный гудок, и в открытом окне показался въезжавший в аллею роллс-ройс. Витте почувствовал, что перед ним разверзлась бездна; не выдержав, он вышел из комнаты, чтобы сдержать чувства. Немного позже он вернулся.
Он взял мальчика на колени и долго смотрел на него, как будто хотел навсегда запечатлеть в памяти любимые черты. Потом прижал его к сердцу, которое едва билось.
– Мне пора, – сказал он.
Он еще раз сжал его в объятиях, благословил родных и поспешно вышел, не оглядываясь.
Еще раз раздался клаксон, и молнией промелькнул серый автомобиль.
15 октября 1914 г.
В доме на Каменноостровском происходило заседание Комитета финансов под председательством Витте. Он выглядел усталым и осунувшимся. Дом казался ему холодным и неуютным. Те, кого он любил, кто освещал его полную трудов и разочарований жизнь, – его жена и внук – были далеко. Каждый раз, когда он получал письмо и узнавал почерк жены или круглые буквы Лёвы, у него сжималось сердце. Когда он вновь увидит их? Да и увидит ли вообще?
В силу возраста он уже не мог сражаться за свою страну. Ему оставалось в бездеятельности ждать окончания большой бойни. Его сердце миротворца было разбито. Он, некогда мечтавший о благополучии России, видел теперь, как на нее яростными полчищами надвигались гибельные опасности. Будущее виделось ему таким мрачным! Единственную надежду он возлагал на Божье милосердие. Каждое утро во время своей обычной прогулки он заходил в часовню Спасителя и ставил свечку перед чудотворной иконой.
Государственный долг, долг перед Россией заставлял его вернуться к реальности. С присущей ему резкостью и краткостью он принялся обсуждать сложные проблемы, из-за которых собрались министры.
Сидевшим за столом важным сановникам империи он казался бесстрастным и невозмутимым: лишь он один знал, как истерзана его душа. Посреди дебатов, в которые он пустился со свойственной ему проницательностью и инстинктивным чувством блага родины, ему подали депешу. Наш посланник в Стокгольме сообщал, что его жена и внук отбыли в Петроград.
Получив это неожиданное известие, обычно столь твердый Витте не смог сдержать своих эмоций. Его глаза наполнились слезами. Прерывающимся голосом он сказал:
– Извините меня, я узнал, что приезжают моя жена с Лёвой.
250
Этот отрывок из разговора с Вильгельмом II, описанного в «Воспоминаниях» графа Витте, начинается так (т. 1, с. 109 русского издания):
«Император германский пошел со мной в кабинет посла, где, оставшись со мной наедине, император обратился ко мне со следующей речью: он сказал, что Америка представляет для Европы большую конкуренцию, конкуренцию всему европейскому земледелию, что Америка наживается за счет Европы, а потому он находит, что следовало бы в отношении Америки принять особливые меры, то есть относительно таможни; не считать ее страною наиболее благоприятствуемой, то есть не трактовать ее, как все остальные европейские страны, а держать для нее совершенно особливые пошлины, дабы Америка не могла наводнять Европу своими продуктами.
По этому поводу я заметил его величеству, что я не мог бы принять его мнение, что, по-моему, не только можно было бы, но и должно принять эту точку зрения вообще в отношении всех стран, не входящих в континент Европы, то есть стран, отделенных от Европы морями, а следовательно, в том числе и Англии; но что принимать такую специальную меру по отношению Америки я считал бы весьма неудобным и бесцельным, так как едва ли другие европейские страны на это согласятся.
Германский император объяснил мне, что он не может причислить Англию к странам заморским и что он стремится установить с англичанами наилучшие отношения; что его мнение заключается в том, что следует принять эти меры только в отношении Америки, так как Англия не наводняет Европу сельскохозяйственными продуктами, между тем как именно Америка понижает цены всех сельскохозяйственных продуктов в Европе.
На это я его величеству доложил, что, мне кажется, России будет чрезвычайно трудно встать на эту точку зрения уже потому, что Россия находится с Америкой со времен освободительной войны Северо-Американских Штатов в самых прекрасных отношениях, и России нет повода вдруг изменить свои отношения к Америке». –