Вокруг собиралась толпа: мужики, бабы, ребятишки. Толпа возбужденно и гневно гудела.
Урядник хотел было подойти к ложкарю, но куда там! Мужики смотрели на урядника тяжелыми взглядами, а могучий кузнец Вавила стал на его пути:
— Не тронь ложкаря!
Урядник затопал ногами, забрызгал слюной, смешивая русские и марийские слова:
— Коранг, разойдись, говорю! Властям не подчиняетесь?! Коранг, манам[15]! Бунт!
В это время Кырля увидел отца. Тот, стянув с головы шапку, испуганно глядел на урядника.
— Мы закон знаем, ваше благородие! — сказал дед Игнатий, неожиданно появившись перед толпой. — Нет такого закона, чтобы грабить народ. И не пугай меня своей плетью… Я сам солдат.
— Ты не солдат! Ты смутьян! Народ мутишь! — закричал урядник.
Дед Игнатий повернулся к народу:
— Соседи, от нашей деревни отрезали добрый кус земли, а по́дать берут по-прежнему. Неправильно это. Нет такого закона. Не станем платить! Пусть берут по-правильному, по-справедливому!
Деревенские не узнавали деда Игнатия: сгорбленный, он вдруг выпрямился, его взгляд стал твердым и грозным, и даже голос переменился.
«Наверное, таким вот смелым и решительным был дед Игнатий на войне», — подумал Кырля.
В словах деда Игнатия была такая убежденность, что народ почувствовал свою правоту. Буря брани обрушилась на урядника. Кое-кто стал выдергивать колья из изгороди.
Урядник побледнел, а Еремей, подобрав полы новенького кафтана, побежал с пригорка.
Кырля сунул в рот два пальца и свистнул. Он хотел побежать за Еремеем, но ложкарь дядя Когой схватил его за руку:
— А ты куда? Не ребячье здесь дело делается!
— Пусть смотрит, — отозвался кузнец, — пусть с детства начинает понимать, что к чему.
В это время Кырлю увидел отец:
— И ты здесь, постреленок! Беги домой! Вот я тебе задам!
Кырля хотел было юркнуть за спины людей, но отец сердито погрозил пальцем. Тут Кырля заметил среди баб мачеху и с легким сердцем побежал домой.
Без обычной боязни отворил он дверь родного дома, быстро разулся, кинул на печь мокрые онучки и залез на полати.
Братишки и сестренки сидели на полатях, перед ними стояла миска квашеной капусты. Они руками брали капусту и ели.
— Кырля, где ты был? А мы капусту едим!
Капусты Кырле не хотелось, его знобило, и он, закутавшись в старый армяк, пригрелся и задремал.
Сквозь сон доносился до него с улицы глухой шум толпы, голоса урядника, деда Игнатия…
А потом ему приснился сон, будто живет он на берегу голубого, словно небо в ясный день, моря и серебряными сетями ловит в море рыбу — не простую рыбу, а золотую. Море поет ему песни; белые, похожие на лебедей, облака плывут над ним; в прозрачной воде плещутся и играют золотые рыбки. И звучит над берегом, над лесом очень красивая песня. Вот поймал Кырля золотую рыбку, а Мичук и урядник хотят отнять ее. Но силен Кырля, сильнее кузнеца Вавилы, — настоящий богатырь. Теперь ни Мичуку, ни уряднику не отнять у него золотой рыбки…
Когда Кырля проснулся, в избе уже зажгли огонь. На железном пальце светца[16] весело потрескивала светлым огоньком лучина. Красные угольки, искрясь, падали в корытце с водой и шипели.
За столом сидели дед Игнатий, кузнец Вавила и ложкарь Когой. Отец стоял возле светца. Мачеха возилась у печки. На полатях посапывали спящие ребятишки. В избе пахло свежеиспеченным хлебом.
«Хлеб пекли, — подумал Кырля. — Но откуда взяли муки?»
— Зря ты, Баса, перед всяким клонишь голову, — наставительно говорил ложкарь. — Смирного все бьют.
— Так ведь, как говорят, сила солому ломит. Куда нам с сильным бороться, — отвечал отец, который в церковных книгах при крещении был записан Иваном, но вся деревня звала его языческим марийским именем — Баса.
— Вот отнес ты Еремею тулуп и женины свадебные украшения, — вступил в разговор дед Игнатий, — все сменял на муку. Съешь этот хлеб, что еще понесешь?
— Одна корова осталась у нас, — отозвалась от печки мачеха.
— Корову не продам! — резко сказал Баса. — Детишки перемрут без молока.
— В Конганурской, Кужнурской и Корак-Солинской волостях мужики тоже отказались платить подати, — сказал кузнец. — Там по всем деревням сходки, начальство и подступиться боится за податями.
— Откуда только такая напасть! Платили по душам — тяжело было, но тянули… А тут — новый указ: плати по земле. Прибытки те же, а подати в три раза больше стали, — сокрушался Баса. — Может, царь и не знает, что у нас творится? Может, это наши местные начальники плутуют?