– Сигарету? – оборачиваясь к нему, спросил бородатый.
– Нет, спасибо.
– У меня «Капораль».
– Тем более… Их под силу курить лишь нерядовым мужчинам[32].
Агент засмеялся и, чиркнув спичкой, прикурил.
– Остроумно! Слыхал, Марсель?
– Слыхал.
Салон наполнился запахом крепкого дешевого табака. Фалько смотрел в окно. В этот поздний час машин было мало, хотя по мере приближения к Ле-Аль поток постепенно густел. На подъездах к ней стали попадаться пароконные подводы, фургоны, грузовики с мясом, фруктами, овощами, зеленью и всем прочим, что с рассвета будет заполнять ненасытное чрево Парижа.
– Приехали, – сказал агент.
Автомобиль затормозил. Они оказались уже не в фешенебельном квартале, а на улице более чем плебейского вида. Свисавшие с фасадов старинные железные фонари – некогда газовые, а теперь переделанные в электрические – едва освещали вывески: «Оптовые поставки мяса», «Гостиница «Бо Нуар»», «Пти Бистро». Заваленная мусором мостовая, закрытые киоски, ларьки, нагромождение мешков и ящиков. Пахло соответствующе. Из стоявшего перед складом фургона человек десять в рабочих халатах, выпачканных кровью, выгружали и, взвалив на плечи, вносили внутрь расчетверенные говяжьи туши. В дверях бара усатый жандарм в пелерине, засунув большие пальцы за ремень, беседовал с пышногрудой огненно-рыжей проституткой.
Перешли на другую сторону. Сопровождающие шагали впереди и как будто не обращали на Фалько внимания. Так добрались до углового дома, и Фалько машинально отыскал глазами табличку с названием улицы – «Мондетур». Агенты остановились у лавки под вывеской «Антикварные товары». Металлические шторы были подняты и приглашали войти.
На контору, какой бы смысл ни вкладывать в это слово, было непохоже. Так что Фалько, стоик по складу характера и роду деятельности, снял шляпу, глубоко вздохнул, тронул пальцами лезвие за лентой и ступил за порог, напрягшись так, словно готовился встретить удар ножа.
Первое, что он увидел, была огромная коллекция стеклянных пресс-папье всевозможных видов, форм и размеров. Их были десятки – может быть, сотня. И оттого, что они стояли на столе, придвинутом к зеркалу, казалось, что они множатся до бесконечности. Рядом горел торшер ар-деко, и свет его причудливо играл и переливался на них, словно открыли ларец с какими-то диковинными сокровищами.
– Добрый вечер, – произнес человек, сидевший в кресле под торшером.
Фалько с шляпой в руке, не отвечая, вгляделся в него. Очень худое лицо, седые волосы подстрижены на военный манер ежиком – ан бросс, как говорят французы. По виду – далеко за пятьдесят. Шерстяной пиджак поверх сорочки с крахмальным воротником, галстук, повязанный крупным широким узлом, сильно поношенные вельветовые черные брюки. У ног, обутых в домашние плюшевые туфли, дремал золотистый кот.
– Прошу садиться.
Костлявая рука указала на кресло-качалку. Фалько огляделся. Те двое, что привели его сюда, исчезли. В полумраке, с которым не справлялась лампа, угадывались старинные картины, мраморные статуи, вазы, фарфор, бронза и еще множество мелочей в витринах. Из приемника «Филипс», выглядевшего здесь вопиюще неуместно, доносилась классическая музыка – размеренная, торжественная мелодия. Наверно, Бетховен, подумал Фалько. Или Вагнер. Но точно – немец. Один из этих.
– Можете курить, если угодно.
Фалько вытащил было портсигар, но остановился, услышав свистящее дыхание хозяина. Сухую, свистящую, старческую одышку. Сидевший в кресле понял причину заминки и жестом предложил продолжать.
– Не беспокойтесь, закуривайте. Мне это не мешает.
Фалько поглядел на него с интересом. Он умел отличать дыхание астматика или чахоточного от тех звуков, которые издают легкие, продырявленные горчичным газом. И не впервые слышал это прерывистое дыхание. Почти всегда – оказываясь рядом с ветеранами Великой войны. Разумеется, с теми, кто выжил. Те, кому повезло меньше, давно уже не дышат никак.
– Не буду ходить вокруг да около, – сказал хозяин.
– Не представляете, как я вам благодарен.
– Мы знаем, как вас зовут и что вы делаете в Париже. Не знаем только, с какой целью и за чей счет вы тут оказались.
Фалько, выигрывая время, наконец уселся и закурил. Он старался освоиться в столь неожиданной компании. Понять, что к чему.