– Признавайтесь – было?
– Я бы вот с удовольствием, – сообщил Баярд.
– Да я бы и сама не отказалась. Какая у нее фигура – просто само совершенство.
– Да… Будто выточена из черного дерева. И какой дикий, животный магнетизм исходят от нее… Ты представь, Эдди, какова она голая?
– Еще бы. И уверена, что нашему другу Начо и представлять не надо.
– Да-а? На чем же основываются твои предположения?
– На нем, – Эдди кивнула на Фалько. – Вот на нем и основываются.
– Женская интуиция?
– Можно и так сказать.
– И?
– Ну, видно же, что он разбирается в чернокожих певицах. Как, впрочем, и в белых.
Баярд рассмеялся. Вексель из банка Моргана, который Фалько показал ему в кафе «Липп», привел его в превосходное настроение.
– Повезло! – Баярд поднял бокал. – Это правда, друг мой? Вы далеко зашли с этой божественной женщиной? Если так, примите мое искреннее восхищение.
Фалько взглянул на Эдди. Она была в креповом платье цвета мрамора, оставлявшем обнаженными спину, плечи и руки, с ожерельем из мелких жемчужин в качестве единственного украшения. Былой опыт манекенщицы позволял ей носить этот наряд с небрежным изяществом, как вторую кожу.
– Вам в самом деле интересно?
Эдди повела голыми плечами:
– У вас еще остались ваши фамильные «гаваны»?
После кратчайшего колебания он вытащил из кармана «монтекристо» среднего размера и, осторожно проколов закругленный кончик, протянул ей. С сигарой в зубах Эдди наклонилась, ожидая, когда поднесут огня. Льдисто-синие глаза сквозь сигарный дым упорно и неотрывно всматривались в лицо Фалько.
– Может быть, – ответила она, словно итожа свои размышления. – Может быть, мне и впрямь интересно.
– Ну прекрати! – со смехом воскликнул Баярд. – Не вгоняй нашего друга в краску.
– Мне кажется, это едва ли возможно.
Фалько вытащил портсигар. Недомогание его вроде бы прошло, и потому он сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. Выпустил дым, взглянул на Марию Онитшу и потом с холодной улыбкой повернулся к Эдди:
– Мне приходилось спать с такими женщинами.
– За деньги или так?
Фалько не смутился.
– За деньги, конечно, – сказал он с полным спокойствием. – И с такими женщинами, как вы.
– В самом деле?
– В самом. А иногда – с теми и другими одновременно.
– Бо-оже мой… И как же вы платите за женское мясо? За килограмм?
– За тонну. Предпочтение отдаю плотному и потному.
– И черному?
– Да.
– Как вульгарно.
– Да.
– И как самодовольно.
– И с этим не поспоришь.
– Отлично! – засмеялся Баярд.
Эдди сохраняла невозмутимость, хотя Фалько не пропустил бы даже легчайшее вздрагивание ее ресниц.
– Любопытно. И что же вы даете взамен?
– По-разному, – он не спеша затянулся. – Когда горстку фиников, когда – жемчужное ожерелье или уместную улыбку. Зависит от колебания цен на рынке.
– Мне кажется, вы переоцениваете ценность своей улыбки.
– Это мое единственное достояние.
Эдди продолжала смотреть на него с ледяной пристальностью:
– Вы сказали, что управлялись с двумя женщинами за раз?
– И чудесно управлялся. – Фалько кивнул на Баярда, который получал от диалога большое удовольствие. – И если бы не безмерное уважение, которое я питаю к Лео, предложил бы и вам испробовать.
Баярд расхохотался:
– Не вздумайте! Иначе – дуэль на рассвете.
У входа возникла какая-то сутолока, и разговор прервался. Публика устремила туда любопытные взгляды. В зал вереницей во главе с Тони Акажу, хозяином заведения, вошли несколько человек: дамы в вечерних туалетах, их спутники – в темных костюмах, и только один, рослый и широкоплечий, – в измятом коричневом пиджаке.
– Марлен Дитрих, – сказал Баярд.
– Ты посмотри, кто с ней.
– О нет, только не это! Опять Гейтвуд!
Акажу усадил новых гостей за стол у самой эстрады. Дитрих в жизни оказалась ниже ростом, чем на экране, но это никак не ослабляло впечатление, которое она производила. Актриса была в очень – пожалуй, чересчур – элегантном черно-серебряном костюме и вела себя как героини своих фильмов. Так же двигалась и так же курила, вправив сигарету в длинный мундштук. Она отчужденно поглядывала по сторонам, с нарочитой естественностью принимая восторг, светившийся в десятках устремленных на нее глаз. И приподнимала тоненькие дуги бровей, как будто говорила с Клайвом Бруком в вагоне «Шанхайского экспресса» или в «Обесчещенной»[53] утирала слезы юному офицеру, которому было приказано командовать ее расстрелом.
Гейтвуд заметил их издали. Вскинул руку, помахал приветственно, а вскоре поднялся из-за стола и направился к ним. Во рту он держал сигарету, а спиртным от него несло за метр.
53
«Шанхайский экспресс» (