– Возможно.
Санчес взглянул на него с сомнением:
– Вы вроде бы не уверены.
– Не уверен, потому что совсем не разбираюсь в искусстве.
– Так или иначе, радоваться надо тому, что мы им испортили, как говорится, обедню. А вы свою работу сделали блестяще. Открытие испанского павильона на Всемирной выставке отложено.
– Боюсь, не намного.
– Две-три недели им никто не подарит. И еще дело в том…
Приступ влажного кашля прервал его. Санчес вытер рот платком и устремил на Фалько воспаленные покрасневшие глаза.
– Вам нравится Пикассо? – спросил он, справившись с приступом.
– Не знаю, что вам сказать.
– А мне вот – нет. Мне он кажется клоуном и наглецом. – Санчес помедлил и спросил с любопытством: – Вы же с ним знакомы лично, видели, так сказать, вблизи… Расскажите, какое впечатление он на вас произвел.
– Право, не знаю… Отрадное.
Санчес явно не ожидал такого ответа:
– Да вы серьезно?
– Вполне. Со мной он был любезен.
Санчес мотнул головой, как бы отвергая такое определение:
– Он может себе это позволить. Еще бы! Мошенник и шарлатан от искусства, сколотил миллионы на всечеловеческой глупости. Как и этот жеманный андалусец Гарсия Лорка… Не читали его вирши?
– Кажется, нет.
Санчес поглядел на него с любопытством. И оценивающе.
– Вы и поэзией не интересуетесь?
– Я все больше по детективам. Знаете, в дороге почитать… Но похоже, нашими стараниями Лорка миллионером стать не успел.
Санчес сделал вид, что не заметил иронии.
– Надо честно признать – у красных пропаганда поставлена лучше, чем у нас.
– Возможно.
– Не расстреляй мы Лорку, никто бы его и не знал.
– Да, конечно… В сущности, мы ему оказали большую услугу.
И снова насмешка не достигла цели. Санчес зло сощурился, высказывая давно накипевшее.
– Что уж говорить про этого Альберти[68], – продолжал он едко. – Скверный поэт, коммунист, колесит по Валенсии со здоровенным пистолетом на боку, с женой под ручку, клеймит порядочных, достойных людей, бахвалится в кафе своими подвигами, хотя на фронте бывает только редкими наездами, и выступает с пламенными речами перед товарищами по классу. «Врага разило бы перо, как пистолет», – написал этот человек, лишенный чести и совести. А не этот, так другой, такой же[69].
Он настойчиво вгляделся в лицо Фалько, ожидая возражений, потом устало махнул рукой и добавил угрюмо:
– Никакое перо не стóит пистолета.
– Вероятно.
Санчес, устремив глаза в никуда, погрыз желтый ноготь.
– Та женщина в доме на улице л’Орн…
И, задумавшись, замолчал. Фалько наблюдал за ним с бесстрастным любопытством. Санчес смотрел в пол. Понурился, словно голова вдруг стала слишком тяжела. А когда поднял глаза, они, казалось, требовательно молили об отпущении грехов.
– …и двое, убитых вместе с нею, стоили стократ дороже, чем вся эта интеллигентская шваль… Не находите?
Фалько ничего не ответил и лишь продолжал молча рассматривать его. Каждый, думал он, должен сам нести свое бремя. Таковы правила.
Санчес наконец взглянул на часы и медленно поднялся.
– О прочем поговорим наверху, – сказал он. – Нас ждут.
– Общался тут с сыном, – сказал граф де Тахар. – Он вам кланяется.
– Передайте ему и от меня привет. Как его дела?
Аристократ, преисполнясь отцовской гордости, наклонил голову. Он, как и раньше, был одет в английском стиле, благоухал хорошим афтершейвом и хранил на лице надменное выражение. И говорил с прежним пренебрежением.
– Его назначили руководителем местного отделения Фаланги.
Фалько представил, как его бывший одноклассник, мешковатый и закомплексованный Луис Диас-Карей, облачась в голубую рубашку, сидит теперь в кабинете, казнит и милует, став владыкой петли и ножа, а в современном варианте – кладбищенской стены, и добивает тех, кто ускользнул из рук его кавалерийского ополчения. Фалько, зная и героя, и место действия, не сомневался, что крестовый поход против марксизма в Хересе развернется во всю силу.
– Замечательно! – сказал он. – Испании нужны такие люди!
Не замечая сарказма, граф принял его восторг за чистую монету.
– Еще бы! Здоровая молодежь выполет дурную траву на наших полях.
69
Строчка из сонета «Энрике Листеру, командующему войсками под Эбро» (