— Молния, — поправил ее Эпикур. — Не гром, а молния. Пора бы знать это.
— Молния? Молния — это только свет! — еще больше разъярилась Маммария. — А свет не убивает! Вот и от солнца приходит к нам свет, а мы любим его! Ха-ха! Молния! Гром убивает, гром!
— Молния предшествует грому и приходит к нам первой. Молния — это не свет, это огонь, который обрушивается с туч и несется со страшной скоростью впереди грома, обгоняя собственный рев и грохот.
— Да? — с язвительностью, на какую только была способна, проговорила Маммария, уперев руки в бока. — Молния — это огонь?
— Огонь.
— А ты кто?
— Кто? — растерялся от неожиданного вопроса Эпикур.
— Вот и я спрашиваю: кто?
— Я Эпикур. Ты что, не узнаешь меня? То-то я смотрю, что ты набросилась на меня, как на своего дворника. В своем ли ты уме, Маммария?
— Уж не в твоем — своем! А что касается того, будто ты — Эпикур, то это ошибка. Не Эпикур ты! — заявила Маммария. — Не Эпикур, а Эпимени́д. Тот самый Эпименид, который ничего не ел…
— Маммария, — попытался остановить соседку Эпикур. — Успокойся же ты наконец. Смотри, ты так кричишь, что сбежались все люди, думая, наверное, что здесь драка.
— Пусть слушают! И пусть видят, как ты вывел меня из себя, как ты заставил меня кричать, старую и больную женщину, как я трясусь из-за тебя и вот-вот лишусь жизни!
— Прав был Менандр, — сказал Эпикур, — опаснее раздразнить старуху, чем пса.
Подошел Идоменей и, едва Маммария произнесла последнюю фразу о том, будто она вот-вот лишится жизни, сказал:
— Надо рассудить, Маммария, так ли это. И может ли Эпикур, стоящий далеко от тебя и говорящий спокойно, лишить жизни тебя, набрасывавшуюся на него и дико кричащую. А что касается Эпименида, то он все-таки ел, но очень помалу и так, что никто этого не видел, иначе он не смог бы прожить сто пятьдесят четыре года, как утверждал Ксенофан из Колофона.
— А я, значит, ем много? — набросилась Маммария на Идоменея. — Я ем много и потому проживу мало? Эпименид проспал пятьдесят семь лет, и потому эти годы надо отнять от тех ста пятидесяти четырех, о которых ты говоришь. И получится, что он прожил всего девяносто семь!
Гермарх подошел к Эпикуру, взял его под руку, и они молча пошли к дому, не оглядываясь на Маммарию и Идоменея, которые долго еще спорили, потешая тех, кто их слушал.
Федрия принесла им ойнохою[67] с вином и горшочек овечьего сыра — подарок Маммарии. Гермарх налил вина в кружки, сказал:
— Мы так боялись, Эпикур, что болезнь сразит и тебя. И вот радость, ты жив и здоров и с нами.
— Помянем тех, кто мертв и кого с нами уже нет, — ответил Эпикур. — Выпьем за это, Гермарх.
Ели молча до той поры, пока в дверях не появился Колот.
— Поешь с нами, — сказал ему Эпикур, поприветствовав его кивком головы.
Колот придвинул к столику дифр и сел рядом с Гермархом. Отломил кусочек сыра и положил в рот. Кружек на столе было только две. Эпикур подал ему свою.
— Ты изменился, — заметил Эпикур. — У тебя усталое лицо.
— Мы все изменились за эти дни, — ответил Колот и отпил глоток вина.
— Какие новости? — спросил его Эпикур.
— Чума затухает, — ответил за Колота Гермарх. — Это добрая новость.
— Умерли еще двое наших друзей: Диодо́т и Полемо́н, — сказал Колот. — Диодот-плотник и Полемон, чья красильня у Диахо́ровых ворот. Но чума затихает.
— Тебя выпустили — это хорошая новость, Колот.
— Мне предписано в первую неделю метагитния[68], если кончится чума, покинуть Афины. На десять лет.
— Чье предписание?
— Антигона. Я вернусь в Лампсак.
Помолчали. Эпикур лег на подушку, подложил под голову руки.
— Никанор покинул Сад, — сказал Гермарх, вздохнув. — Он утверждает, что Колот — виновник смерти Метродора.
— Он вернется, когда я уеду в Лампсак, — попытался смягчить дурное известие Колот. — Я и сам считаю, что виновен в смерти Метродора.
— В таком случае и я виновен, — сказал Эпикур. — Ведь это я послал Метродора за тобой…
— Никанор думает, что его скорбь сильнее нашей и что он любил Метродора больше, чем мы. Никто не должен так думать и так поступать, как Никанор, — рассудил Гермарх.